Лента контента

Сэм и Билл — точнее, мы с Биллом, потому что Сэм — это я, и, наверное, пора уже признаться в этом открыто, хотя от такого признания нам обоим не станет ни легче, ни богаче, — так вот, мы с Биллом думали, что история с мальчишкой Дорсетом закончилась. Мы заплатили двести пятьдесят долларов, чтобы его папаша забрал его обратно, и удрали из Саммита со скоростью, которая сделала бы честь паровозу компании «Юнион Пасифик».

Прошло два года. Мы обосновались в Нэшвилле, штат Теннесси, и занялись честным бизнесом — продавали патентованное средство от облысения, которое по чистой случайности вызывало облысение у тех немногих клиентов, кто ещё имел волосы. Жизнь наладилась. Билл перестал вздрагивать от детского смеха. Я почти забыл веснушчатую физиономию юного вождя краснокожих.

И тут — письмо.

«Дорогие мистер Сэм и мистер Билл! — говорилось в нём. — Папа говорит, что вы были самыми интересными людьми, которые у нас гостили. Я теперь хожу в школу, но школа скучная. Учительница не разрешает скальпировать одноклассников. Я еду к вам. Поезд прибывает в четверг. Ваш друг, Джонни».

Четверг был завтра.

Билл прочитал письмо. Побелел. Потом позеленел. Потом стал цвета, для которого в английском языке ещё не придумано названия, но который можно приблизительно описать как оттенок ужаса, смешанного с желанием немедленно покинуть не только город, но и континент.

— Сэм, — произнёс он. — Скажи мне, что это шутка.

— Это не шутка. Это — Джонни.

— Сэм. Мне сорок шесть лет. У меня больная спина. У меня нервный тик, оставшийся после прошлого раза. Я физически, морально и метафизически не готов к повторной встрече с этим... этим...

— Ребёнком?

— Ребёнком?! — Билл схватился за голову. — Это не ребёнок, Сэм. Это стихийное бедствие в коротких штанах. Это персональный ураган пятой категории с веснушками. Это...

— Успокойся. Ему теперь двенадцать. Может, он изменился.

Джонни не изменился.

Он вышел из поезда с чемоданом в одной руке и рогаткой в другой. Рыжие волосы торчали во все стороны, как огонь, на который плеснули керосин. Веснушек стало больше — они расползлись по лицу, как армия, захватывающая новые территории. А улыбка — о, эта улыбка! — была такой широкой и радостной, что у Билла задёргался левый глаз.

— Привет, старый Хэнк! — завопил Джонни, бросаясь к Биллу.

— Меня зовут Билл, — простонал Билл.

— Я знаю. Но Хэнк звучит лучше. Я решил тебя переименовать. Папа говорит, что называть людей можно как хочешь, если они не могут тебе ответить. А ты не можешь, потому что ты мой пленник.

— Я не твой пленник!

— Хэнк. Не спорь со мной. Ты же помнишь, что бывает, когда со мной спорят?

Билл помнил. Я видел это по тому, как побелели костяшки его пальцев.

Первый день прошёл сравнительно мирно — если, конечно, вы согласитесь принять мою версию «мирного». Джонни всего лишь привязал нашу домовую кошку к бельевой верёвке (кошка после этого ходила по потолочным балкам и отказывалась спускаться трое суток), разобрал на части швейную машинку квартирной хозяйки, соорудил из её деталей нечто, подозрительно напоминавшее катапульту, и запустил из неё банку консервированных персиков через окно — прямо в шляпу проходившего мимо шерифа.

Шляпа была новая. Шериф — старый.

К вечеру представитель закона явился к нам лично. Билл спрятался под кроватью. Я беседовал с шерифом, используя всё своё красноречие, обе руки для жестикуляции и три доллара семьдесят пять центов, извлечённых из кармана с той непринуждённостью, которая приходит с практикой.

На второй день стало хуже. Джонни объявил, что он больше не вождь краснокожих. Он перерос ковбоев и индейцев. Теперь он пират.

Пират Джонни захватил сарай мистера Хиггинса, объявил его кораблём «Чёрная Немезида» и заставил четверых соседских мальчишек ходить по доске — то есть по забору, — с которого трое из них благополучно свалились в курятник миссис О'Брайен. Куры не пострадали. Мальчишки — формально тоже, если не считать одного вывихнутого пальца и трёх разбитых материнских сердец. Миссис О'Брайен пострадала: у неё начался нервный припадок, длившийся до тех пор, пока мистер О'Брайен не пообещал ей новую шляпку.

Я послал телеграмму мистеру Дорсету: «Заберите вашего сына. Немедленно. Любая цена».

Ответ пришёл через час: «Цена: пятьсот долларов. И два цента за телеграмму. Дорсет».

Папаша поднял ставки. Инфляция, знаете ли, работает и в сфере детского террора.

Билл, который к этому моменту не спал двое суток и разговаривал сам с собой на языке, отдалённо напоминавшем английский, предложил альтернативный план. «Сэм, — сказал он с безумным блеском в глазах, — давай просто уедем. Ночью. Тихо. В Мексику. Или в Канаду. Или на Аляску. Мне всё равно куда, лишь бы подальше от этого рыжего апокалипсиса».

Мы уехали в ту же ночь. Без вещей, без денег, без патентованного средства от облысения. Бежали по тёмной улице, как два почтенных джентльмена, за которыми гонится медведь, — хотя медведь, положа руку на сердце, был бы менее страшен и уж точно более предсказуем.

На станции, задыхаясь, мы купили билеты на первый попавшийся поезд — не поинтересовавшись даже направлением. Сели в вагон. Отдышались. Билл впервые за трое суток улыбнулся — робко, как человек, разучившийся это делать.

— Сэм, — прошептал он, — мы свободны.

И тут из-под лавки раздался знакомый голос:

— Привет, Хэнк! А я уже здесь. Я знал, что вы побежите. Поэтому пришёл на станцию заранее и спрятался. Куда мы едем?

Билл упал в обморок. Не театрально, нет — по-настоящему. Грохнулся на пол вагона с тем глухим деревянным звуком, с каким падает человек, утративший не просто сознание, но и последнюю надежду на спасение.

А я — я посмотрел в веснушчатое, сияющее от неподдельной радости лицо Джонни Дорсета и понял одну простую истину, которую мне следовало осознать ещё два года назад: от некоторых людей нельзя убежать. Не потому, что они быстрее тебя. А потому, что им это нравится больше, чем тебе.

Дмитрий Дмитрич Гуров стоял у окна своего кабинета и смотрел на заснеженную Москву. Прошло полгода с тех пор, как он в последний раз виделся с Анной Сергеевной в «Славянском базаре», и в эти полгода что-то неуловимо, но бесповоротно переменилось в нём самом.

Он уже не мог, как прежде, садиться за карточный стол в клубе и с удовольствием слушать разговоры о том, что осетрина была несвежая, или о том, что у кого-то из знакомых жена завела роман с офицером. Всё это казалось теперь невыносимо плоским, точно бумажные декорации, за которыми ничего нет — ни глубины, ни воздуха, ни смысла.

Жена его, как и прежде, звала его «Димитрий» с большой буквы и с той значительностью, с какой произносят имя на надгробной плите. Она по-прежнему много читала, писала в письмах «ять» по новой, модной орфографии и считала себя передовой женщиной. Гуров смотрел на неё за завтраком, как она аккуратно разрезала булочку ножом, и думал, что эта женщина — совершенно чужой ему человек, и что он, в сущности, прожил две жизни: одну — явную, которую видели все, полную условной правды и условного обмана, и другую — тайную, протекавшую в тени.

В декабре, когда стояли крепкие морозы и извозчики кутались в тулупы, а по Тверской проносились сани с бубенцами, он получил от Анны Сергеевны письмо. Она писала, что муж её уехал в Петербург по делам службы на три недели и что она может приехать в Москву, если только это не причинит ему неудобства. Последняя фраза рассмешила и тронула его одновременно: «не причинит неудобства» — точно речь шла о визите какой-нибудь дальней родственницы.

Он встретил её на вокзале. Она вышла из вагона в сером пальто и в той самой шляпке, которую он помнил по Ялте, — или нет, шляпка была другая, но что-то в ней напоминало ту, прежнюю, может быть, ленточка или то, как она была надвинута на глаза. Анна Сергеевна была бледна. Она улыбнулась ему, но улыбка тотчас же погасла, и губы её задрожали.

— Как я долго ехала, — сказала она, не глядя на него. — Мне казалось, что поезд стоит на месте.

Он взял её за руку, и они пошли к выходу. Вокзальная толпа обтекала их, как река обтекает камни: носильщики с чемоданами, дамы с муфтами, офицеры, студенты, — и никому не было дела до этих двоих, до их тайны, до того, что они несли в себе.

Он поселил её в «Дрезден», в номере на третьем этаже, с окнами во двор. Номер был небольшой, с тяжёлыми бархатными портьерами и запахом чужих духов. Она села на край кровати и стала снимать перчатки, медленно, палец за пальцем, словно совершая какой-то ритуал.

— Дмитрий Дмитрич, — сказала она тихо. — Я всю дорогу думала, что скажу вам, когда приеду. Я хотела сказать что-то очень важное. А теперь приехала и не могу вспомнить.

Он сел рядом с ней и взял её за руку. Рука была холодная.

— Ничего не нужно говорить, — сказал он.

— Нет, нужно, — она подняла на него глаза, и он увидел в них то выражение, которое всегда его поражало: смесь страха, нежности и какого-то детского упрямства. — Мне нужно сказать вам, что я больше не могу так жить. Не могу возвращаться к нему, не могу лгать, не могу делать вид. Я устала, Дмитрий Дмитрич. Мне кажется, что я умираю.

Он хотел сказать ей что-нибудь утешительное, но не нашёл слов. Да и какие слова тут были нужны? Он знал, что она права, что так жить нельзя, что нужно что-то решить, но решение это было, как стена, в которую упираешься в тёмном коридоре.

Они провели вместе пять дней. Ходили в Третьяковскую галерею, где Анна Сергеевна долго стояла перед картиной Левитана, изображающей осеннюю реку с берёзами, и тихо плакала, а он стоял рядом и не знал, отчего она плачет — оттого ли, что картина прекрасна, или оттого, что жизнь их так безнадёжно запутана. Обедали в маленьком ресторане в Газетном переулке, где их никто не знал и где можно было сидеть часами, не опасаясь встретить знакомых. Ездили на санях по Воробьёвым горам, и Москва лежала внизу — белая, дымная, с золотыми куполами, — и казалось, что этот город принадлежит только им.

Вечерами в гостиничном номере, когда за окном синели ранние зимние сумерки, они говорили о будущем. Анна Сергеевна сидела в кресле, поджав под себя ноги, и кутала плечи в шаль, а он ходил по комнате и курил.

— Я могу уйти от жены, — говорил он, и сам слышал, как фальшиво это звучит. — Дети уже большие. Дочь выходит замуж. Сыновья в гимназии, им всё равно.

— Вам не всё равно, — тихо отвечала она. — И мне не всё равно. Вот в чём ужас.

И он замолкал, потому что она была права. Ему было не всё равно. Не из-за жены — жену он давно уже не любил и, может быть, никогда не любил, — а из-за того порядка вещей, который он сам же и выстроил: служба, клуб, знакомства, репутация. Весь этот каркас, в котором он прожил свою жизнь и который теперь трещал по швам.

На шестой день она уехала. Стояли на перроне, и он держал её за обе руки, и она смотрела ему в лицо с тем отчаянным выражением, с каким смотрят на человека, которого, быть может, видят в последний раз.

— Я напишу, — сказала она.

— Да, напишите.

Поезд тронулся. Она стояла у окна вагона, и он шёл рядом по перрону, всё ускоряя шаг, а потом перрон кончился, и он остановился. Поезд уходил, и он видел, как она всё ещё стоит у окна, маленькая, серая, и лицо её белеет в полумраке вагона.

Он постоял ещё минуту, потом повернулся и пошёл к выходу. На площади перед вокзалом стояли извозчики. Он сел в сани и назвал адрес клуба. Полозья заскрипели по снегу, и морозный воздух ударил в лицо.

В клубе было тепло и шумно. Знакомый доктор подошёл к нему и заговорил о чём-то — кажется, о земских выборах или о новом начальнике гарнизона, — и Гуров кивал и отвечал что-то, а сам думал о том, что через два часа Анна Сергеевна будет уже далеко и что до следующей их встречи пройдут, быть может, месяцы.

Потом он вернулся домой. Жена читала в гостиной. Она подняла голову и посмотрела на него поверх пенсне.

— Ты бледен, Димитрий, — сказала она. — Ты не простудился?

— Нет, — ответил он. — Просто устал.

Он прошёл к себе в кабинет, сел за стол и долго сидел, глядя на свои руки. Потом достал бумагу, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Он писал ей — не письмо, нет, скорее то, что не мог сказать вслух: что он любит её, что жизнь без неё кажется ему бессмысленной и серой, как петербургский день в ноябре, что он готов на всё, — но перечитал написанное, скомкал лист и бросил его в корзину.

Потому что «готов на всё» — это были только слова. А нужны были поступки. И он знал, что поступки эти будут трудны, мучительны и, может быть, жестоки по отношению к тем, кто ни в чём не виноват. И что всё-таки когда-нибудь — не сейчас, но скоро — ему придётся их совершить.

Он подошёл к окну. Москва за стеклом была тёмная, только кое-где светились жёлтые огни фонарей. Снег всё шёл, тихий, ровный, бесконечный, засыпая крыши и мостовые, и казалось, что он засыпает и прошлое, и будущее, оставляя только эту минуту — минуту, в которой Гуров стоял один, у тёмного окна, и понимал, наконец, что самое трудное и самое важное в его жизни ещё впереди.