Лента контента

Сэм и Билл — точнее, мы с Биллом, потому что Сэм — это я, и, наверное, пора уже признаться в этом открыто, хотя от такого признания нам обоим не станет ни легче, ни богаче, — так вот, мы с Биллом думали, что история с мальчишкой Дорсетом закончилась. Мы заплатили двести пятьдесят долларов, чтобы его папаша забрал его обратно, и удрали из Саммита со скоростью, которая сделала бы честь паровозу компании «Юнион Пасифик».

Прошло два года. Мы обосновались в Нэшвилле, штат Теннесси, и занялись честным бизнесом — продавали патентованное средство от облысения, которое по чистой случайности вызывало облысение у тех немногих клиентов, кто ещё имел волосы. Жизнь наладилась. Билл перестал вздрагивать от детского смеха. Я почти забыл веснушчатую физиономию юного вождя краснокожих.

И тут — письмо.

«Дорогие мистер Сэм и мистер Билл! — говорилось в нём. — Папа говорит, что вы были самыми интересными людьми, которые у нас гостили. Я теперь хожу в школу, но школа скучная. Учительница не разрешает скальпировать одноклассников. Я еду к вам. Поезд прибывает в четверг. Ваш друг, Джонни».

Четверг был завтра.

Билл прочитал письмо. Побелел. Потом позеленел. Потом стал цвета, для которого в английском языке ещё не придумано названия, но который можно приблизительно описать как оттенок ужаса, смешанного с желанием немедленно покинуть не только город, но и континент.

— Сэм, — произнёс он. — Скажи мне, что это шутка.

— Это не шутка. Это — Джонни.

— Сэм. Мне сорок шесть лет. У меня больная спина. У меня нервный тик, оставшийся после прошлого раза. Я физически, морально и метафизически не готов к повторной встрече с этим... этим...

— Ребёнком?

— Ребёнком?! — Билл схватился за голову. — Это не ребёнок, Сэм. Это стихийное бедствие в коротких штанах. Это персональный ураган пятой категории с веснушками. Это...

— Успокойся. Ему теперь двенадцать. Может, он изменился.

Джонни не изменился.

Он вышел из поезда с чемоданом в одной руке и рогаткой в другой. Рыжие волосы торчали во все стороны, как огонь, на который плеснули керосин. Веснушек стало больше — они расползлись по лицу, как армия, захватывающая новые территории. А улыбка — о, эта улыбка! — была такой широкой и радостной, что у Билла задёргался левый глаз.

— Привет, старый Хэнк! — завопил Джонни, бросаясь к Биллу.

— Меня зовут Билл, — простонал Билл.

— Я знаю. Но Хэнк звучит лучше. Я решил тебя переименовать. Папа говорит, что называть людей можно как хочешь, если они не могут тебе ответить. А ты не можешь, потому что ты мой пленник.

— Я не твой пленник!

— Хэнк. Не спорь со мной. Ты же помнишь, что бывает, когда со мной спорят?

Билл помнил. Я видел это по тому, как побелели костяшки его пальцев.

Первый день прошёл сравнительно мирно — если, конечно, вы согласитесь принять мою версию «мирного». Джонни всего лишь привязал нашу домовую кошку к бельевой верёвке (кошка после этого ходила по потолочным балкам и отказывалась спускаться трое суток), разобрал на части швейную машинку квартирной хозяйки, соорудил из её деталей нечто, подозрительно напоминавшее катапульту, и запустил из неё банку консервированных персиков через окно — прямо в шляпу проходившего мимо шерифа.

Шляпа была новая. Шериф — старый.

К вечеру представитель закона явился к нам лично. Билл спрятался под кроватью. Я беседовал с шерифом, используя всё своё красноречие, обе руки для жестикуляции и три доллара семьдесят пять центов, извлечённых из кармана с той непринуждённостью, которая приходит с практикой.

На второй день стало хуже. Джонни объявил, что он больше не вождь краснокожих. Он перерос ковбоев и индейцев. Теперь он пират.

Пират Джонни захватил сарай мистера Хиггинса, объявил его кораблём «Чёрная Немезида» и заставил четверых соседских мальчишек ходить по доске — то есть по забору, — с которого трое из них благополучно свалились в курятник миссис О'Брайен. Куры не пострадали. Мальчишки — формально тоже, если не считать одного вывихнутого пальца и трёх разбитых материнских сердец. Миссис О'Брайен пострадала: у неё начался нервный припадок, длившийся до тех пор, пока мистер О'Брайен не пообещал ей новую шляпку.

Я послал телеграмму мистеру Дорсету: «Заберите вашего сына. Немедленно. Любая цена».

Ответ пришёл через час: «Цена: пятьсот долларов. И два цента за телеграмму. Дорсет».

Папаша поднял ставки. Инфляция, знаете ли, работает и в сфере детского террора.

Билл, который к этому моменту не спал двое суток и разговаривал сам с собой на языке, отдалённо напоминавшем английский, предложил альтернативный план. «Сэм, — сказал он с безумным блеском в глазах, — давай просто уедем. Ночью. Тихо. В Мексику. Или в Канаду. Или на Аляску. Мне всё равно куда, лишь бы подальше от этого рыжего апокалипсиса».

Мы уехали в ту же ночь. Без вещей, без денег, без патентованного средства от облысения. Бежали по тёмной улице, как два почтенных джентльмена, за которыми гонится медведь, — хотя медведь, положа руку на сердце, был бы менее страшен и уж точно более предсказуем.

На станции, задыхаясь, мы купили билеты на первый попавшийся поезд — не поинтересовавшись даже направлением. Сели в вагон. Отдышались. Билл впервые за трое суток улыбнулся — робко, как человек, разучившийся это делать.

— Сэм, — прошептал он, — мы свободны.

И тут из-под лавки раздался знакомый голос:

— Привет, Хэнк! А я уже здесь. Я знал, что вы побежите. Поэтому пришёл на станцию заранее и спрятался. Куда мы едем?

Билл упал в обморок. Не театрально, нет — по-настоящему. Грохнулся на пол вагона с тем глухим деревянным звуком, с каким падает человек, утративший не просто сознание, но и последнюю надежду на спасение.

А я — я посмотрел в веснушчатое, сияющее от неподдельной радости лицо Джонни Дорсета и понял одну простую истину, которую мне следовало осознать ещё два года назад: от некоторых людей нельзя убежать. Не потому, что они быстрее тебя. А потому, что им это нравится больше, чем тебе.

Среди многочисленных дел, которые мне довелось записать за годы нашего с Холмсом сотрудничества, некоторые так и остались неопубликованными — не по причине их незначительности, а скорее из-за деликатности обстоятельств. Случай со слепым скрипачом принадлежит именно к этой категории.

Осенью 1894 года, вскоре после триумфального возвращения Холмса — о котором я подробно рассказал в «Пустом доме», — мой друг пребывал в одном из тех периодов лихорадочной активности, что обычно сменяли у него дни полнейшей апатии. Три незначительных дела были решены за одну неделю, и Холмс, казалось, изнемогал от скуки.

— Ватсон, — произнёс он однажды утром, не отрываясь от газеты, — мне нужно преступление. Настоящее, запутанное, ни на что не похожее. Иначе, боюсь, скрипка и семипроцентный раствор останутся моими единственными собеседниками.

Я промолчал, ибо давно оставил попытки образумить его в такие минуты. Но судьба, точно услышав его слова, послала нам посетителя.

Миссис Хадсон ввела в комнату старика. Он был невысок, худ, одет в чистый, но заметно поношенный сюртук. Левой рукой он крепко прижимал к себе футляр от скрипки, а правой держался за поводок крупной лохматой дворняги, которая уверенно вела его между стульями. Глаза старика были закрыты тёмными очками, но даже без них стало бы ясно: этот человек не видит.

— Мистер Холмс? — голос его оказался неожиданно звучным. — Меня зовут Томас Блайнд, хотя на улицах меня знают просто как Тома-скрипача. Я пришёл к вам, потому что полиция отказалась меня выслушать.

Холмс мгновенно оживился. Он указал на кресло, хотя, разумеется, старик не мог видеть этого жеста.

— Прошу вас, садитесь. Ватсон, пожалуйста, помогите джентльмену. — И когда Том устроился в кресле, а пёс улёгся у его ног, мой друг продолжил: — Вы играете на скрипке в районе Монтегю-стрит, ваш пёс — помесь ирландского волкодава с чем-то неопределённым, и вы ослепли не от рождения, а лет десять-пятнадцать назад. Кроме того, вы бывший моряк.

Старик вздрогнул. Я, впрочем, давно перестал удивляться.

— Всё верно, сэр. Потерял зрение в девяносто первом. А до этого — тридцать лет в торговом флоте. Но как вы...

— Пустяки. Расскажите лучше о том, что привело вас сюда.

Том Блайнд собрался с мыслями и начал:

— Позавчера, сэр, около десяти вечера, я возвращался домой по Монтегю-стрит. Ночь была тихая, безветренная. Расти — это мой пёс — вдруг остановился и зарычал. Тогда я и услышал. Из дома номер семнадцать, который, как мне известно, стоит пустым уже больше года. Женский крик, приглушённый, будто рот зажимали. Потом звук борьбы — мебель двигали, или что-то тяжёлое волочили по полу. И мужской голос, очень тихий, но отчётливый: «Не дёргайся, хуже будет.»

Холмс подался вперёд.

— Продолжайте.

— Я стал стучать в дверь. Тщетно. Позвал на помощь, но улица была пуста. Тогда я отправился в полицейский участок. Констебль выслушал меня... с тем особым терпением, какое обычно проявляют к людям моего положения. Сходил к дому, обошёл его и доложил, что всё заперто и никаких следов нет. Мне посоветовали не беспокоиться.

— И вы не послушались.

— Я не мог, мистер Холмс. Я стар и слеп, но уши мои — мой хлеб. Тридцать лет я различал скрип такелажа в штормовую ночь, и поверьте: я знаю разницу между кошкой на чердаке и женщиной, которую уводят силой.

Наступила тишина. Холмс поднялся — я узнал это по скрипу половицы у камина, где он обычно вставал, принимая решение.

— Ватсон, берите револьвер. Мистер Блайнд, вы окажете нам честь, если проводите нас к этому дому. Ваши уши могут понадобиться больше, чем мои глаза.

Мы прибыли на Монтегю-стрит через двадцать минут. Дом номер семнадцать являл собой обычный лондонский таунхаус середины века, мрачноватый, с заколоченным нижним окном и облупившейся краской на двери. Однако Холмс, едва взглянув на крыльцо, присвистнул.

— Замок менялся, Ватсон. Новый, и совсем недавно. А пыль на ступенях — смотрите — нарушена множественными следами. Не одна пара ног. Вот мужские ботинки, вот женские...

Он достал из кармана набор отмычек, с которым не расставался в определённые периоды своей карьеры, и через минуту мы были внутри.

Дом оказался не совсем пуст. В одной из верхних комнат мы обнаружили странную картину: стул, к которому была привязана верёвка — разрезанная, — нотные листы, разбросанные по полу, и слабый запах хлороформа.

— Её здесь держали, — Холмс опустился на колени, изучая пол. — Минимум сутки. Кормили, судя по крошкам. А потом увели — вероятно, вчера ночью, после визита вашего констебля, мистер Блайнд. Визит полиции, как это ни парадоксально, ускорил события.

— Но кто она? — спросил я.

Холмс поднял с пола нотный лист и усмехнулся.

— Обратите внимание: это не типографская печать, а рукопись. Профессиональный нотный почерк, причём левша — видите характерный наклон штилей? И здесь, в углу — инициалы «А. М.» Могу предположить, что это связано с Альбертой Маршалл.

— Пианистка? — я припомнил это имя. — Она давала концерт в Вигмор-холле на прошлой неделе.

— Давала. И не появилась на следующем, который был назначен на вчера. Я прочёл об отмене в утренней газете и не придал значения. Теперь придаю.

Расследование, которое за этим последовало, заняло три дня. Холмс, по своему обыкновению, исчезал на часы, возвращаясь с запахом грима, угольной пыли или конского навоза. Том Блайнд оказался бесценным союзником: его знание звуков ночного Лондона, его связи среди уличных музыкантов — целой невидимой сети, о существовании которой я прежде не подозревал — открывали двери, закрытые для Скотленд-Ярда.

Развязка наступила неожиданно. Альберту Маршалл обнаружили живой и невредимой в подвале антикварной лавки на Портобелло-роуд. Похитителем оказался её собственный импресарио, Джеймс Уинтерботтом, задумавший грандиозную аферу со страховкой. Предполагалось, что «трагическое исчезновение» поднимет цену уже записанных граммофонных пластинок до астрономических сумм.

— Заурядная жадность, — констатировал Холмс, набивая трубку, когда мы вернулись на Бейкер-стрит. — Но метод был любопытен. Использовать пустой дом на Монтегю-стрит... Знаете ли вы, Ватсон, что именно на этой улице я снимал свою первую комнату, когда приехал в Лондон? Забавное совпадение.

Он помолчал, затем добавил с необычной для него мягкостью:

— А этот Том Блайнд — замечательный человек. Потерявший зрение, но сохранивший то, чего лишены многие зрячие: способность по-настоящему слышать мир вокруг себя. Мне бы хотелось думать, что мои скромные способности к наблюдению имеют с этим нечто общее.

Я записал его слова дословно, ибо Холмс редко говорил подобные вещи. И хотя это дело не принесло ему ни славы, ни гонорара, я убеждён, что оно доставило ему удовлетворение особого рода — то самое, ради которого он, в конечном счёте, и занимался своим ремеслом.