Девять минут, или Как я одним голосовым весь дом насмешил

Есть люди, братцы мои, которые в домовом чате отвечают коротко. Спросили — черкнул строчку, поставил точку, и совесть чиста, как протертое блюдце. А я не таковский.

Я, изволите видеть, человек обстоятельный.

Ежели меня о чем при всем доме спросили, то это уже не вопрос, а, можно сказать, трибуна. И на этой трибуне я обязан ответить не абы как, а с корнем, с историей, с полным разбором дела — чтобы люди потом три дня благодарили и в спину кланялись.

Вот на этой обстоятельности я в прошлый четверг и погорел.

Сидим мы, значит, в чате «Наш дом на Кленовой, 12». Двести с лишним человек, все друг друга в глаза не видали, а ругаются, как родные. И пишет туда некая Люся из сорок восьмой — тихая такая женщина, я ее по варежкам помню, она варежку тут прошлой зимой полгода искала. Пишет одну строчку: «Соседи, а кто знает, во сколько завтра воду отключат?»

Все. Строчка. Ей бы, дуре, кто-нибудь ответил «с десяти до четырех» — и разошлись бы по-людски.

Но тут, братцы мои, вступаю я.

А я это дело знаю досконально. Потому как я лично к слесарю Гене вчера ходил, и с ним, и с напарником его, и с бумажкой на подъезде — все видал своими глазами. И чувствую я, что писать такое богатство пальцами — это, извините, кощунство. Пальцами разве расскажешь, как Гена мне про стояк объяснял? Тут голос нужен. Живая, так сказать, речь.

Жму на микрофончик. И — понесло.

«Люся, — говорю, — и все уважаемые жильцы. Значит, докладываю по существу вопроса...»

И пошел. Про то, как я вчера спускался. Как Гену в подвале искал. Как Гена сперва отпирался, а после сознался, что задвижку меняют не всю, а только вентиль, потому что задвижку еще при прежнем председателе, при покойном Аркадии Соломоновиче, менять собирались, да так и не собрались. Про Аркадия Соломоновича я тоже минуты полторы уделил — человек был достойный, чего уж.

Говорю, а сам хожу по кухне. Приятно.

Про воду сказал. Про то, что с десяти до шестнадцати. Про то, что надо ванну набрать, и кастрюли, и, извините, для прочих надобностей ведро. Про соседку с пятого, которая в прошлый раз воды не набрала и потом весь день по этажам с бутылкой ходила, как погорелец.

Одним словом — обстоятельно.

А минут через семь я почувствовал, что дело мое к концу, и надо бы красиво завершить. И тут меня, братцы, дернуло. Дернуло меня напоследок про старосту нашу, про Раису Марковну, пройтись. Больная тема. Она мне за шлагбаум восемьсот рублей не вернула, а я человек памятливый.

Вот я и говорю — уже вроде как для себя, вполголоса, палец с кнопки почти сняв:

«...а Раиса-то Марковна наша, королева двора, восемьсот рублей мои третий месяц держит и в ус не дует. Жучиха. Ей бы не домом руководить, а в наперстки на вокзале...»

И еще с полминуты в том же духе. От души. Как перед зеркалом.

Потом кнопку отпустил, вытер лоб. Хорошо поговорил. Отправляю.

И — тишина.

Минуту тишина. Две. Я уж думал — не оценили труда моего люди. Обидно даже.

А потом чат ожил.

И как ожил, братцы мои! Сто сорок квартир разом. Одни смеются — сплошные эти рожицы желтые, которые от хохота набок валятся. Другие пишут: «Мужчина, вы гений». Третьи: «Наконец-то кто-то сказал». А снизу, отдельной строчкой, тихо-тихо, как та задвижка, всплывает:

«Прослушала. Все девять минут. Р. М. Королева».

Это она. Раиса Марковна. Королева по фамилии. Я про «королеву двора» пошутить хотел, а оно, оказывается, в самую точку.

Сижу. Телефон в руке горячий, будто картофелина из печи. В груди у меня что-то ухнуло вниз и там осталось.

А чат-то не унимается. Кто-то догадливый уже мою речь на скорость два поставил и цитирует. «Наперстки на вокзале» — гуляет по всем этажам, как та Люсина варежка.

А Люся — та самая, тихая, из сорок восьмой, — которой я, между прочим, все это богатство и посвятил, пишет одну строчку. Одну.

«Спасибо. А во сколько воду-то отключат?»

Вот и вся благодарность, братцы мои. Девять минут говорил, всю душу выложил, старосту нажил во враги на веки вечные — а главного человек так и не расслышал.

Пришлось написать. Пальцами. Строчкой.

«С десяти до четырех».