Экспертиза одной электрички: почему герой Ерофеева так и не доехал до Петушков

Он так и не добрался до Петушков. Точнее, не добрался его герой, но разница тут тоньше, чем кажется. Венедикт Васильевич Ерофеев родился 24 октября 1938 года — сегодня ему исполнилось бы 88 — и оставил после себя немного: одну поэму, пару пьес, стопку записных книжек и репутацию, которой хватило бы на целую Академию наук. Как так вышло? Давайте разберёмся, как следователи. Только без протокола.

Север.

Родился он на Кольском полуострове, в посёлке Нива-2, где отец служил начальником железнодорожной станции. Железная дорога, заметьте, с первых минут жизни; судьба вообще любит такие шуточки. Года не прошло, как отца арестовали, мать осталась с детьми одна, и мальчишка какое-то время рос в детском доме — среди чужих голосов, казённой каши и очень рано усвоенной науки прятать то, что у тебя внутри. Школу в Кировске он окончил с золотой медалью. С золотой! Запомните, пригодится.

В 1955-м он поступает на филологический факультет МГУ. Читает всё подряд — Библию, Розанова, Достоевского, Блока — читает так, как другие едят после голодовки. А потом его отчисляют: за прогулы военной подготовки. С армией у Венедикта, надо полагать, были разные взгляды на жизнь. Дальше — пединституты в Орехово-Зуеве, Владимире, Коломне, и везде одна и та же сцена: поступил, блеснул, вылетел. Образование он получал так, как другие получают срок — с перерывами и без особого энтузиазма (хотя прочесть лекцию любому своему профессору мог бы с похмелья).

Трудовая книжка у него читалась как приключенческий роман: грузчик, истопник, кабельщик-спайщик на прокладке телефонных линий — и это лишь то, что вместилось в графы. Вот в этих бытовках, в перерывах между канавами и катушками, зимой 1969–1970 годов и сложилась «Москва — Петушки». Представьте себе: человек в ватнике, пропахшем мазутом, сочиняет книгу, которую потом назовут одной из главных в русской прозе второй половины века. Сам он, кажется, в это не слишком верил. Рукопись ходила по рукам, перепечатывалась, терялась в чужих портфелях, находилась; обычная судьба самиздата.

Сюжет укладывается в одну строчку. Веничка садится на Курском вокзале в электричку, чтобы доехать до Петушков, где его ждут любимая и маленький сын. Всё. Дальше дорога раздувается до размеров вселенной. Станции служат названиями глав («Серп и Молот — Карачарово», «Чухлинка — Кусково»), а топливом служит алкоголь, причём не абы какой, а с авторскими рецептами: «Ханаанский бальзам», «Слеза комсомолки», «Иорданские струи». Глава про Серп и Молот, где диалог держится почти на одних непечатных словах и при этом понятен до последней запятой, давно вошла в хрестоматию филологических курьёзов (хотя какие там курьёзы — это просто гениально).

Теперь спойлер, хотя срок давности давно вышел. Веничка засыпает, едет не в ту сторону и снова оказывается в Москве, у стен Кремля, о котором всю жизнь слышал и которого ни разу не видел. Его настигают и вонзают в горло шило. Последняя фраза: «И с тех пор я не приходил в сознание, и никогда не приду». Тишина. Вот так: тебя везёт к любви, а привозит к власти. И никакой пересадки.

Дальше начинается анекдот. В СССР поэму, понятное дело, не печатали. В 1973 году она вышла в Израиле, в журнале «Ами», потом в Париже; книгу читали, переводили, цитировали — а автор оставался в Москве. На родине её впервые напечатали только в 1988-м, и (барабанная дробь) где? В журнале «Трезвость и культура». Да, в издании о борьбе с пьянством, да ещё и с купюрами. Я бы на месте редакции повесил этот факт в рамку и показывал внукам.

Поэма, конечно, не единственное, что он написал. «Записки психопата» — ранняя проза конца 1950-х, дневник мальчишки, который слишком рано всё понял. «Василий Розанов глазами эксцентрика» — эссе 1973 года, и сам Ерофеев, думаю, назвал бы его развлечением для своих. «Вальпургиева ночь, или Шаги командора» — трагедия 1985 года, действие которой происходит в психиатрической больнице. А «Записные книжки», изданные уже после ухода автора, читаются как отдельная книга: выписки, афоризмы, обрывки разговоров, злые и нежные одновременно.

Последние годы были тяжёлыми. Рак горла, операция, потеря голоса: человек, чьи монологи пересказывали по всей стране, общался записками. Парадокс, от которого хочется выругаться. Литературоведы любят отмечать, что шило героя и болезнь автора угодили в одно и то же место; я бы с мистикой не торопился. Ерофеев скончался 11 мая 1990 года, ему было 51. Похоронен на Кунцевском кладбище в Москве.

Что осталось? Во-первых, язык. «И немедленно выпил», «всё на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумело загордиться человеческое сердце» — цитаты, которые ходят по стране без указания автора, как пословицы. Во-вторых, интонация: торжественная Библия вперемешку с вокзальным буфетом, Гёте по соседству с портвейном, высокое и низкое в одном купе. Постмодернисты потом строили теории, а он просто так писал. И наконец главное, о чём спорят до сих пор. Это книга не о пьянстве. Пьянство тут только вагон, в котором везут нежность. Веничка ведь никому не делает зла; он единственный нормальный человек в этой электричке, где все остальные совершенно точно знают, как жить правильно.

Так доехал он или нет? Минут пять я пытался ответить честно. Или десять. В общем, не доехал: Петушки — не станция, а направление. Место, куда едут всю жизнь и приезжают только в последней строчке, да и то не туда. Сегодня, в день рождения Ерофеева, достаньте с полки потрёпанную книжку, откройте на главе «Москва. На пути к Курскому вокзалу» и просто поезжайте. Билет не нужен. Контролёров, к счастью, тоже нет.