Фамилия, или Как я один раз в жизни прославился — под чужой

В редакции районной газеты «Ленинский путь» я числился литературным сотрудником. Оклад — восемьдесят рублей. Это, если перевести на человеческий язык, означало, что литература в нашем районе стоила чуть дешевле резиновых сапог.

Писал я мелочь. Надой. Ремонт крыши в клубе. Опять надой. Иногда доверяли некролог, и это, представьте, считалось повышением.

Имени моего под заметками не стояло. Стояло «Наш корр.». Или вовсе ничего. «Наш корр.» — штука, если вдуматься, унизительная. Ты вроде и есть, а вроде тебя и нет. Явление природы. Осадки.

Так прошло четыре года.

А потом случился мост.

Через нашу речку, через Тихую, наконец перекинули настоящий железобетонный мост. До этого ездили вброд, и каждую весну кто-нибудь тонул — не насмерть, но обидно. И вот редактор Туровский вызывает меня к себе. Туровский был человек тяжелого молчания. Он умел молчать так, что хотелось признаться. В чем угодно.

— Съезди, — говорит. — Напиши. Большой очерк. С душой.

С душой. Я, признаться, забыл, что она у меня для служебных надобностей вообще имеется. Но поехал.

И написал.

Писал я три ночи. Я туда вложил все: и туман над Тихой, и руки бетонщиков, и старуху, которая крестилась на пролеты, как на колокольню. Я перечитывал и — не скрою — сам себе нравился. Редкое, между прочим, чувство. Дороже премии.

Туровский прочитал. Помолчал минуты три. Или пять — я не дышал, мне было не до счета.

— Пойдет, — сказал он. — С подписью. С полной. Имя, отчество, фамилия.

Фамилия. Моя. Голубев. Впервые за четыре года — не «Наш корр.», а живой человек Голубев Аркадий Петрович.

Дальнейшее я вспоминаю с некоторым стыдом.

Я рассказал всем. Буфетчице Зине. Метранпажу. Соседу по лестнице, которого, кажется, зовут Толик, но я не уверен до сих пор. Я выкупил в киоске восемь экземпляров газеты еще до того, как она вышла, — просто заплатил вперед, чтоб не расхватали. Матери в Вологду я отправил телеграмму: «Читай субботний номер тчк первая полоса тчк твой сын».

Телеграмма стоила рубль двадцать. Тщеславие вообще обходится дорого. Дороже, чем думаешь.

В субботу газета вышла.

Очерк стоял на второй полосе, в аккурат под фотографией моста. Хорошо стоял. Крупно. Туман, руки, старуха — все на месте.

А под очерком стояла фамилия.

Ковригин.

Я прочитал ее раз. Потом другой. Буквы не двигались. Ковригин — это наш ответственный секретарь. Человек, который к моему очерку прикоснулся ровно один раз: переставил запятую. И то, кажется, зря.

В груди у меня что-то оборвалось и покатилось вниз, как ведро в колодец. Долго. С гулом.

Я пошел к Туровскому.

— Александр Львович, — говорю, — там фамилия. Не та.

Он взял газету. Помолчал. Он и в катастрофе оставался величав.

— Наборщик, — говорит. — Веня. Бес его знает. Стоял, видать, следующий лист с Ковригиным, вот и сунул. Не убивайся. Дадим поправку. В следующем номере. Черным по белому.

Поправку. Слово это меня немного примирило с жизнью. Пусть с опозданием, но справедливость восторжествует. Люди прочтут и узнают: Голубев. Аркадий Петрович.

Следующий номер я ждал, как приговоренный ждет помилования.

Он вышел в среду.

Внизу третьей полосы, петитом, между объявлением о случке и сводкой погоды, я нашел ее. Поправку.

Я читал ее долго. Дольше, чем свой очерк.

«В номере от 14-го под очерком „Мост через Тихую“ фамилию автора следует читать: Голубец».

Голубец.

Веня. Наборщик Веня, спасая мою фамилию, уронил из нее одну-единственную букву. И на месте живого человека Голубева в вечной подшивке районной газеты навсегда поселилось блюдо. Мясное. Порционное.

Больше поправок я не просил.

В Вологду матери я написал, что очерк, к сожалению, сняли по не зависящим от редакции причинам. Она поверила. Матери — они вообще склонны верить, что твои неудачи от кого-то не зависят.

А Туровский при встрече в коридоре только глянул на меня искоса и обронил, не останавливаясь:

— Ты, Голубев, не переживай. Голубец — оно даже сытнее.

И пошел молчать дальше.