Гении-мудаки: почему с великими писателями невозможно было усидеть за одним столом

Есть такой миф: великий писатель — это непременно тонкая душа, страдалец, человек глубокой эмпатии. Чушь собачья. История литературы битком набита персонажами, рядом с которыми и часа не высидишь без желания метнуть в них чем-нибудь тяжёлым.

Начнём с классики. Лев Николаевич Толстой. Автор «Войны и мира», проповедник непротивления злу насилием — и один из самых невыносимых мужей в истории русской литературы. Софья Андреевна родила ему тринадцать детей, переписала «Войну и мир» от руки семь раз, а в благодарность получала дневниковые записи мужа о том, какая она мелочная и приземлённая натура. Он мучил её десятилетиями — то раздавая имущество бедным назло семье, то устраивая публичные акты самоуничижения, от которых страдала в первую очередь именно она. Кончилось всё тем, что восьмидесятидвухлетний старик сбежал из дома ночью, тайком, как вор. Умер на вокзале. Она узнала из газет.

Достоевский. Тут вообще отдельный разговор.

Занимал деньги у всех подряд — у издателей, у друзей, у случайных знакомых — и почти никогда не отдавал вовремя. Проигрывал в рулетку суммы, которых хватило бы прокормить семью на год, а потом слал жене письма с покаянием и клятвами больше не играть. Клялся регулярно. Играть не бросал. При этом умудрялся быть желчным и обидчивым с коллегами — знаменитая вражда с Тургеневым тянулась годами из-за долга в пятьдесят талеров и пары резких слов о России.

Пятьдесят талеров. Серьёзно.

Теперь перепрыгнем через океан и век вперёд. Эрнест Хемингуэй строил из себя супермена всю жизнь — боксировал, охотился, воевал, женился четыре раза — и параллельно систематически уничтожал людей вокруг себя словом, а иногда и кулаком. Своего друга и издателя Максвелла Перкинса он изводил письмами. Скотта Фицджеральда высмеивал в мемуарах уже после его смерти, когда тот ответить не мог. С третьей женой Мартой Геллхорн, талантливой военной журналисткой, обращался так, будто её карьера мешала его эго — а она, между прочим, попала на пляжи Нормандии в день высадки раньше самого Хемингуэя, спрятавшись в туалете госпитального судна. Он ей этого не простил. Никогда.

Вообще заметьте закономерность: чаще всего страдают жёны. Всегда жёны.

В. С. Найпол, нобелевский лауреат, признавался биографу — сам, добровольно, будто гордился — что избивал свою любовницу до синяков и довёл первую жену до состояния, в котором она, по его же словам, «была раздавлена». Норман Мейлер в 1960-м воткнул перочинный нож в грудь второй жене Адель на вечеринке — та выжила, отказалась давать показания против него, а он через несколько лет как ни в чём не бывало получил Пулитцеровскую премию. Селин, автор «Путешествия на край ночи», книги, которую до сих пор изучают как вершину модернистской прозы, писал антисемитские памфлеты с таким смаком, что после войны его судили заочно и лишили гражданских прав.

Вот тут возникает неудобный вопрос. Если человек — мразь, что делать с его текстом?

Ответа нет. Точнее, есть, но он всем не нравится: текст живёт отдельно от автора, хотя сделан его руками, его нервами, его — чего греха таить — душевными травмами, которые он же и наносил окружающим. «Путешествие на край ночи» не перестаёт быть гениальным романом оттого, что его написал антисемит. «Война и мир» не теряет ни строчки оттого, что Толстой был невыносимым домашним тираном. Просто выходит какая-то мерзкая арифметика: страдание тех, кто был рядом, конвертировалось в литературу, которой наслаждаемся мы, спустя сто пятьдесят лет, в полном комфорте и безопасности.

Может, дело в том, что талант такого масштаба требует эгоизма как топлива? Способность видеть мир острее других обычно идёт в комплекте с неспособностью видеть в этом мире других людей как что-то более важное, чем собственный текст. Байрон, с его бесконечными скандалами и изгнанием из Англии. Хармс, третировавший знакомых экстравагантными выходками. Список можно продолжать до утра, и в баре к третьей рюмке кто-нибудь обязательно вспомнит ещё десяток имён.

А можно предположить проще и циничнее: гениям просто сходило с рук то, за что обычного человека послали бы куда подальше в первый же месяц знакомства. Слава — отличный дезодорант для дурного характера.

И вот в чём фокус: мы продолжаем их читать. Взахлёб. Переиздаём, экранизируем, ставим в школьную программу, цитируем в тостах. Софья Андреевна давно забыта большинством, кроме специалистов по биографии Толстого — а «Анна Каренина» переиздаётся каждый год миллионными тиражами. Несправедливо? Ещё как. Изменится что-то от нашего возмущения? Ни капли.

Поэтому в следующий раз, открывая томик классика в мягкой обложке, вспомните: за красивой фразой почти наверняка стоял человек, с которым лично вы не продержались бы в одной комнате и получаса. И книга от этого хуже не станет. Просто вот такая неаппетитная правда о том, из какого сора растут шедевры — часто в буквальном смысле слова из чужих слёз.