Глава о новых глашатаях, или Как государю надлежит обходиться с толпою, что живет в стекле

Среди всех затруднений, какие осаждают государя в наши дни, нет ни единого коварнее того, что рождено малым стеклом, которое подданные носят при себе и в которое глядятся чаще, нежели в глаза жены. Ибо прежде народ собирался на площади, и государь, явившись на балкон, одним движением руки усмирял его. Ныне же площадь сия невидима, разлита повсюду и нигде; она не спит ночью и не расходится к ужину.

И я утверждаю: тот государь, что сего не разумеет, подобен полководцу, который готовится к войне минувшей, тогда как неприятель уже переменил и оружие, и самое поле брани.

Рассмотрим же природу сего стекла.

В нем обитают глашатаи нового рода — люди, не имеющие ни земель, ни войска, ни крови благородной, а владеющие единственно вниманием толпы. Их называют по-разному. Суть же одна: человек, за коим следуют сотни тысяч, а то и миллионы, причем следуют не из страха и не из долга, но единственно потому, что им так угодно. И вот что должно уразуметь государю твердо, как символ веры: любовь, какая дается добровольно, добровольно же и отымается. Она переменчивее фортуны и ветренее женщины на ярмарке.

Многие государи наших дней, обольстившись легкостью, с какою эти глашатаи возбуждают народ, вознамерились сами сделаться таковыми. Облачились они в простое платье, стали являть толпе свою трапезу, своего пса, свою скорбь — все напоказ, все в стекле. И что же? Народ, который прежде чтил в них недосягаемость, ныне обсуждает их, как обсуждает соседа; а от обсуждения до насмешки путь короче воробьиного носа. Ибо кто спустился на площадь, тот сравнялся с толпою; а кто сравнялся — того и толкают.

Посему первое правило: государю надлежит быть в стекле, но не быть стеклянным. Пусть явит себя ровно настолько, чтобы его не забыли, и ни на волос более, дабы его не разгадали. Тайна есть доспех власти. Голый король смешон не наготою своей, а тем, что сам ее выставил.

Теперь о монете.

Явилась в наш век монета, которой не чеканил ни один государь, — ее выдумали частные люди из чисел и воздуха, и назвали ее невещественной. И возликовали многие, говоря: вот свобода, вот конец княжеской власти над кошельком. Глупцы. Я же скажу так, как сказал бы о любой силе: кто не владеет чем-либо, тот обязан это либо запретить, либо присвоить, ибо третьего — терпеть рядом с собою чужую силу — не стерпит ни один трон дольше одной зимы.

Мудрый государь поступит хитрее того и другого. Он не запретит монету сию, ибо запрет лишь придаст ей сладость плода воровского; и не присвоит грубо, ибо грубость спугнет. Нет — он исподволь оплетет ее своими законами, своими переписчиками и мытарями, покуда вольная монета не станет ручною, сама того не приметив. Так ловят дикую лошадь: не гонятся за нею по полю, а ставят ограду все шире и шире, покуда она не решит, что ограда есть весь мир.

Здесь уместно вспомнить тех двоих, коих я наблюдал.

Один государь, нрава пылкого, возненавидел глашатаев стекла и велел их хватать, уста им замазывать, стекло у народа отымать. И что вышло? Всякий, у кого отняли, сделался мучеником; а мученик, замечу, полезнее власти убитой, нежели оратор живой. Народ зашептался в подполье, а шепот страшнее крика, ибо крика не слышит лишь глухой, а шепот — не слышит никто, покуда он не обратится в гром.

Другой же, напротив, был мягок без меры. Он потакал всякому голосу, всякому капризу площади невидимой, менял указы свои сообразно тому, как качнется толпа нынче поутру. И прослыл он — не добрым, нет, — прослыл он слабым. А слабость государя толпа прощает еще менее, чем жестокость; жестокого боятся, слабого — презирают, презираемого же — свергают со смехом.

Отсюда вывод, который да запечатлеет государь в сердце своем: с новыми глашатаями надобно поступать ни как с врагами, ни как с друзьями, но как с погодою. Погоду не любят и не ненавидят — к ней готовятся. Строят кровлю от дождя и запасают дрова от стужи. Так и государь: да имеет он своих людей в стекле, своих невидимых глашатаев, которые говорят будто бы сами от себя, а на деле — его голосом; и да будет у него кровля от бури народной, заготовленная в ясный день, ибо в день бури ее уже не возведешь.

И последнее. Многие возразят мне: не обман ли это, не низость ли — держать тайных глашатаев и оплетать вольную монету сетями? На сие отвечу, как отвечал всегда: государя судят не по чистоте путей, а по целости государства. Тот, кто сохранил мир, накормил народ и отвел меч от горла отечества, — будет назван благим, хотя бы шел к тому кривою тропой; а тот, кто погубил все, оставшись чистеньким, — будет назван в лучшем случае глупцом, в худшем — предателем собственной короны.

Ибо стекло, как и фортуна, есть река. В половодье она сносит мосты и топит города. Но не станем же мы хулить реку. Построим плотины и каналы заблаговременно — и та же вода, что топила, завертит наши мельницы.

Вот что хотел я сказать о новых глашатаях. А кто не внял — тому фортуна сама растолкует, да поздно будет слушать.