Холодильник, или Как я на весь коридор мороз наводил

Холодильник этот, братцы мои, я покупал не для брюха. Брюхо у меня скромное — ему что холодное масло, что теплое, все одно, лишь бы было. Покупал я его для авторитета.

А началось с получки и с соседа Спиридона Тарасовича.

Спиридон — человек в квартире видный. У него патефон, у него абажур с бахромой, и у него, извольте видеть, зубы золотые. Целых три. И когда он смеется, весь коридор жмурится, будто там не смех, а иллюминация. Я против него, счетовод на семьсот двадцать в старых деньгах, — так, серость, чернильная душа.

И вот прихожу я с базы, а там стоит он. Белый. Гладкий. «Саратов».

Тысяча пятьсот рублей, между прочим. Я за него две получки вперед занял да еще, грешным делом, из отпускных отщипнул. Жена, Марья Васильевна, как узнала цену, села на табурет и сидела так минут пять. Или десять. Кто ее считал — она молчала, а это у нее хуже крика.

— Иван, — говорит наконец, — ты в уме?

— В уме, — говорю. — Я, Маша, культуру в дом несу. Пущай Спиридон со своим патефоном подавится.

Привезли. Грузчики его на веревках по лестнице волокли, кряхтели, а вся квартира — семь семей, между прочим, — высыпала в коридор и смотрела. Как покойника выносят, так и смотрели, только с завистью. Спиридон вышел последним, поглядел из-под золота своего и говорит небрежно так:

— Гудеть будет. По ночам. Не заснете.

А мне что гудение? Мне музыка. Поставили мы его в комнату, в самый угол, под фикус. Включил я вилку в розетку — и он мне: тыр-тыр-тыр. Заработал. Внутри лампочка, полочки, а на дверце — ручка хромированная, за нее берешься, будто за руку губернатору.

Положил я туда масло. Триста грамм. Один, посреди пустого белого простора, лежал этот кусочек масла, как памятник на площади. И до того мне сделалось хорошо, до того гордо, что я весь вечер дверцу открывал и закрывал. Открою — холодом дохнет. Закрою. Опять открою.

Марья говорит:

— Ты его застудишь этак. И масло, и себя.

Ну, тут бы мне и остановиться. Куда там.

Начал я соседей водить. По одному. Как в музей. Клавдия из пятой пришла — я ей дверцу распахнул: любуйся, гражданка, на прогресс. Она рукой пощупала внутри и заплакала. От умиления. Спиридон не шел принципиально, но я видел — мучается. Ходит мимо двери моей и сопит.

И вот тут, братцы, гордость меня и подвела.

Пришла Клавдия во второй раз, но уже не любоваться. Со свертком.

— Иван Нефедыч, — говорит сладко, — уж не откажите. Кусочек рыбки. У вас же мороз, а у меня на подоконнике коты воруют.

Я — барин. Я — с холодильником. Мне ли из-за рыбки мельчиться?

— Кладите, — говорю. — Места не жалко.

К пятнице у меня в холодильнике стояла вся квартира. Клавдина рыба, Спиридонов студень (сам не шел, а студень прислал, гордец), чьи-то котлеты, три бидончика и банка с грибами, от которой пахло так, что фикус завял. Мое масло я насилу в углу отыскал. Комната стала проходным двором. Дверь не закрывалась. Ходят, шаркают, дверцей хлопают: тыр-тыр, хлоп, тыр-тыр, хлоп.

А первого числа приходит квитанция за свет.

Братцы мои. Я цифру увидел — и в груди у меня что-то дернулось, как ерш на крючке. Намотал мой «Саратов» на восемнадцать рублей. Один. Пока вся квартира в нем свою селедку студила.

Пошел я к домкому, к товарищу Пузыреву. Так, мол, и так — прошу общей раскладки, потому свет жгу не себе, а обчеству.

Пузырев собрал собрание. В коридоре, под лампочкой. И тут, братцы, вышло мне полное торжество наоборот. Клавдия говорит: «А кто просил? Сам зазывал, сам хвастал». Спиридон золотом сверкнул: «Гражданин Нефедов на нашей рыбе авторитет наживает, а платить — обчество?» И весь коридор загудел, громче холодильника.

Постановили: свет — хозяйский. А продукты — общие. Демократия.

Пришел я домой, сел на табурет. На тот самый, где Марья сидела. И просидел, я вам скажу, долго.

А наутро выдернул я вилку из розетки.

Сходил на базар, купил льду — четыре ведра, по гривеннику. Наколол, обложил им полки и объявил всей квартире:

— Электричество, граждане, я боле не жгу. Экономлю. Холод теперь у меня природный.

И стоит мой «Саратов» под фикусом — белый, гладкий, тысяча пятьсот рублей — выключенный, набитый базарным льдом, и я к нему каждое утро с ведром, как дед мой к погребу ходил.

Спиридон мимо проходит, жмурится своим золотом:

— Не гудит?

— Не гудит, — говорю. — Молчит. Как я на том собрании.

Вот и весь мой авторитет, братцы. Первый холодильник на всю улицу — а морозит его лед, что еще моему прадеду его прадед колол. Прогресс, одно слово. Кругом на льду держится.