Иллюзион, или Как я целому залу про графиню все наперед рассказал

Искусство я, признаться, понимаю. Не хвастаюсь — просто так уж устроен: где другой сидит и хлопает глазами, там я вижу насквозь. И композицию вижу, и намерение автора, и где он схалтурил, чтоб к обеду поспеть.

А к синематографу доверия у меня не было. Балаган. Картинки дергаются, тапер лупит по клавишам, будто с инструментом сводит личные счеты, — и за это тридцать пять копеек.

Но свояченица.

Зинаида Петровна, как афишу завидит, вся розовеет, точно ей жалованье прибавили. «Аркадий Фомич, душенька, — говорит, — в „Иллюзионе“ нынче „Роковое наследство графини Ядвиги“! В трех частях!» В трех. Будто наследство у графини по частям раздают, как студень на поминках.

Пошел. Из вежливости и из того соображения, что билет платила она.

Залец — узкий, как пенал, духота, пахнет пудрой и жженым сахаром. Народу набилось — локтя не поднять. Погасили свет, и тут я приметил главную нелепость этого заведения: сбоку от полотна, у самой стены, стоял господин с указкой. Тощий, в сюртучке с лоснящимися локтями. Объяснитель. Стоит и гнусит в темноту ровным голосом, будто псалтырь над покойником читает:

— Мы ви-дим пе-ред со-бой зам-мок. В зам-мке жи-вет граф.

Ну помилуйте. Это я и сам вижу, что замок. Не сарай же.

Первые минуты я терпел. Терпение, скажу я вам, у меня устроено, как кошелек у скупого: туго набито, да расходуется неохотно. А господин знай себе тянет: «Граф пе-ча-лен. Граф за-ду-мал-ся». А граф, между прочим, на полотне уже вовсю обнимал горничную — какая тут задумчивость, тут совсем другая статья.

И я не выдержал. Тихо, для одной Зинаиды Петровны, поясняю:

— Это он не задумался. Это он горничную улещает. А графиня в отъезде — потому и смелость такая.

Спереди обернулись. Дама в шляпке с чучелом какой-то птицы.

— Виноват, — говорю, — я тише.

Тише не вышло. Потому что господин с указкой пошел городить совершенную уже чепуху — будто письмо, которое граф сжег, было от матушки. От матушки! Да там на конверте вензель женский, сердечко, и граф его целует перед тем, как в камин. Какая матушка целует конверт?

— Это от любовницы, — объявил я. Уже не одной Зинаиде. Рядам этак трем.

И — пошло.

Понимаете, какая штука вышла. Публика-то сидит темная, ей объяснитель — за пророка. А я рядом, живой, теплый, и все у меня складно: кто кому кем приходится, кто подлец, а кто только притворяется. Господин у стены гнусит про замок, а я про страсти. И народ стал слушать меня. Поворачиваются затылками к полотну и ко мне лицом — как подсолнухи, только наоборот.

— А это кто, в бакенбардах? — шепчут сзади.

— Нотариус, — отвечаю со знанием. — Жулик. Он завещание подменит, помяните мое слово.

— Ах!

Какой-то старичок в пенсне даже привстал, руку мне на плечо положил:

— Сударь, вам бы в объяснители. У вас дар. А этот, — кивает на тощего, — этот только тоску нагоняет.

Вот тут, братцы, меня и повело. Тщеславие — оно ведь как сквозняк: щелочку найдет и дунет под самое сердце, что внутри екает, точно сани на раскате.

Тощий у стены притих. То ли охрип, то ли понял, что проиграл кампанию. А я уж развернулся во всю ширь. Третья часть пошла, самая гибельная: графиня Ядвига вернулась, узнала про горничную, стоит на башне, ветер треплет ей накидку.

— Сейчас, — вещаю я на весь зал, и голос у меня бархатный, как у протодьякона, — сейчас прибежит граф. Повинится. Нотариуса выведут на чистую воду. И будет свадьба. Уж я эти картины насквозь. У них всегда свадьба — иначе публика стулья поломает.

Зал замер. Верит. Зинаида Петровна глядит на меня снизу вверх, и в глазах у нее я, кажется, подрос вершка на три.

На полотне графиня шагнула к краю башни.

— Это она графа высматривает, — поясняю. — Волнуется, голубушка. Женское дело.

Графиня перекрестилась.

— Молится о счастье, — говорю.

И — шагнула вниз.

Тапер ахнул что-то похоронное. По полотну поплыла надпись белыми буквами, крупно, на весь зал, чтоб и слепой прочел:

«КОНЕЦЪ. Графиня бросилась съ башни. Горе сковало замокъ навеки».

Тишина. Такая, что слыхать было, как у дамы в шляпке птица на проволоке подрагивает.

И весь зал — медленно, все эти затылки, все подсолнухи — повернулись обратно. Ко мне. Сорок человек. И старичок в пенсне. И нотариус в бакенбардах, который, как выяснилось, был честнее меня.

Дали свет.

Тощий объяснитель отлепился от стены, подошел, поглядел на меня без злобы даже — с жалостью. И сказал одно:

— Это, сударь, не французская фильма. Это из датских. У датчан, сударь, все помирают. На том и стоят.

Зинаида Петровна до дому молчала. А у подъезда обронила тихо:

— А билет, Аркадий Фомич, тридцать пять копеек. За оба дранья.