Индикатор, или Как я весь подъезд на чистый воздух проверял

Здоровье я, братцы мои, уважал всегда — но, так сказать, со стороны. Чтоб оно было, а я его не трогал. Другой с утра приседает, кефир пьет, в форточку дышит, как паровоз. А я больше по лежачей линии: лежу — и здоровеньким себя чувствую. И дешевле, и спокойнее.

А тут зять, Виталик, привез коробку.

«Это, — говорит, — тесть, очиститель воздуха. С датчиком. Четыре тысячи девятьсот. Будете дышать, как в сосновом бору».

Поставил на тумбочку. Белый такой, гладкий, сбоку глазок. И глазок этот, братцы, меняет цвет. Воздух хороший — горит зеленым. Так себе — желтым. А если уж совсем беда — наливается красным и попискивает. Тоненько. Будто комар, который кончил университет.

Первый вечер я на него смотрел, как на телевизор. Зеленый. Ну и слава богу. Лежу, дышу, зеленею вместе с ним.

А на второй день пожарил я котлеты.

И глазок — хлоп! — красный. И пищит.

Я, не поверите, подскочил. Думаю: травят. Кто травит — неизвестно, но травят определенно. Распахнул окно, машу полотенцем, Рае кричу: «Дыши глубже, пока не поздно!» Рая стоит с половником, смотрит на меня, как на новую мебель, которую завезли без спросу.

Потихоньку позеленело.

И вот с того котлетного вечера я, братцы мои, переменился. Раньше жил и не знал, чем дышу. А теперь — знал. И это знание, доложу я вам, покою не дает хуже зубной боли.

Стал я с датчиком ходить по квартире. В прихожей — зелено. У плиты — желто. В ванной, где Рая белье сушит, — опять желто. А как на лестничную клетку дверь приоткрою — так глазок сразу наливается кровью и пищит комаром-отличником.

Подъезд! Вот где зараза. Вот где оно все.

И пошло.

Надо вам сказать, что до этого я в подъезде был человек незаметный. Поздороваюсь, пройду, и все мое участие. А тут во мне открылся, как бы сказать, государственный ум. Инспекторский. Хожу по этажам с белой коробкой на вытянутой руке, будто дьякон с кадилом, и всех на свежий воздух проверяю.

У Горшкова со второго — красный. Я в чат: «Уважаемый сосед Горшков, у вас опять рыба? Прибор фиксирует превышение». Горшков отвечает одним словом, которое я тут, при дамах, повторять не стану.

У Семеновны с четвертого — красный, да еще и мигает. У нее котов, между прочим, не то шесть, не то восемь — кто их считал, они же не стоят на месте. Я ей культурно: «Семеновна, воздух тяжелый. Численность животных сказывается». Семеновна открыла дверь на цепочку, глянула на меня одним глазом и этот глаз был нехороший.

А на пятом ремонт. Там вообще датчик зашелся — красный, пищит без передышки, чуть из рук не выпрыгнул. Я постоял, подышал этой известкой и почувствовал себя почти героем. Будто не на лестнице стою, а на передовой борьбы за человечество.

К концу недели меня в доме знали все. Старшая по подъезду, Нина Павловна, даже руку подала. «Вы, — говорит, — наш общественный контроль. Нам такие нужны». Я приосанился. Я, братцы, за всю жизнь контролем ни разу не был, меня самого все контролировали, а тут — на тебе. Общественный.

Завел я в чате отдельную тему. «Чистый воздух — наш подъезд». Писал туда сводки. Утром красный у мусоропровода, вечером красный у Горшкова, ночью подозрительно зелено — не иначе, все притихли и дышат в тряпочку. Народ сперва читал. Потом перестал. Один Горшков заходил — выругаться и выйти.

И дошло до собрания.

Собрали жильцов — вроде как по поводу домофона, но все знали, что про воздух. Я подготовился. Папочка, цифры, я даже галстук надел — тот, в котором на свадьбу к племяннице ходил. Поставил коробку на стол, как вещественное доказательство.

«Граждане, — говорю, — подъезд наш болен. Прибор не врет. Прибор, он без интереса, ему все равно, кто виноват. А виноваты, если по совести, все».

И тут Горшков, рыбный этот, человек, прищурился и спрашивает:

«А дома у себя ты его включал? Прибор-то?»

Я говорю: включал. Еще бы.

«И что он у тебя кажет, когда ты свои знаменитые котлеты жаришь?»

Я хотел сказать «зеленое», да язык не повернулся. Потому что красное он кажет. Красное, братцы, и еще как пищит.

Замолчал я. А Нина Павловна — та самая, что руку подавала, — достает телефон и зачитывает из моего же чата, из моих же сводок: шесть раз красный у плиты. У моей плиты. Я ж сам, дурак, туда все и писал, для научности. С числами. С временем. Как на себя протокол.

Вышло, что главный источник, который я по всему подъезду с кадилом искал, жил у меня под окном. Жарил. И писал сводки.

Домой я шел, братцы, тихо. Коробку нес под мышкой, выключенную. Зеленого в тот вечер мне не хотелось — хотелось, чтоб вообще никакого.

Рая встретила у двери.

«Ну что, — говорит, — нашел отравителя?»

Нашел, говорю. Давно, говорю, его знаю. Лет шестьдесят уже как знаком.

А прибор я зятю вернул. Пусть, говорю, Виталик, у тебя зеленеет. У меня от него одно расстройство нервной системы и позор на весь дом. Я уж как-нибудь по-старому — лежа. Лежишь — и дышишь, и воздух чистый, и никто тебя за полотенце не хватает.

Одно теперь и утешает. Котлеты Рая стала жарить получше. С лучком. Знает, подлая, чем меня до красного довести.

1x
Загрузка комментариев...
Loading related items...

"Всё, что нужно — сесть за пишущую машинку и истекать кровью." — Эрнест Хемингуэй