Испанский профессор, который унизил генерала Франко — и поссорился с собственным литературным героем

29 сентября 1864 года в Бильбао родился человек, который умудрился поссориться абсолютно со всеми: с королём, с диктатором, с генералом, с университетским начальством и — вот это отдельный цирк — с героем собственного романа. Буквально. Пришёл и поспорил с ним лицом к лицу. Мигель де Унамуно. Философ, писатель, ректор Саламанкского университета и, судя по всему, человек, для которого слово «компромисс» звучало примерно как оскорбление.

Начнём с самого сочного. 12 октября 1936 года, разгар гражданской войны, актовый зал университета в Саламанке. На сцене — портрет Франко, в зале — генерал Хосе Мильян-Астрай, один из основателей Иностранного легиона, человек с одной рукой и одним глазом, потерянными в боях, и лозунгом «Да здравствует смерть!», который он выкрикивал буквально. Унамуно, семидесятидвухлетний ректор, встаёт и говорит примерно следующее: вы победите, потому что у вас достаточно грубой силы, но не убедите — потому что для этого нужна сила убеждения, а её у вас нет. Зал взрывается. Кто-то кричит «убейте его». Домой его в тот вечер довели под конвоем собственной жены — иначе бы, вероятно, не довели вообще. Через два с половиной месяца его земной путь оборвался — тихо, под домашним арестом, не дожив даже до нового, 1937 года.

Вот такая присказка. А теперь — сказка, потому что до этой сцены Унамуно успел прожить ещё одну, не менее скандальную жизнь: литературную.

Он принадлежал к так называемому «Поколению 98 года» — группе испанских интеллектуалов, которые пытались понять, почему великая некогда империя просрала (простите, не подберу слова помягче) последние колонии американскому флоту за один позорный год. Это было национальное самокопание в промышленных масштабах. И Унамуно копал глубже всех.

Его главный философский труд — «О трагическом чувстве жизни» (1912) — это, по сути, книга о том, что разум и вера несовместимы, но жить без обеих человек не может. Он вывел формулу отчаяния: чем умнее человек, тем яснее он видит, что умрёт, и чем яснее видит — тем меньше способен с этим смириться. Веру он не выбирал разумом. Веру он вымучивал вопреки разуму. Больно, неудобно, зато честно.

А дальше случился «Туман» (Niebla, 1914) — книга, ради которой, собственно, стоит помнить это имя даже тем, кто в жизни не откроет ни строчки испанской философии. Главный герой, Аугусто Перес, страдает от несчастной любви и решает покончить с собой. Но перед этим — просто чтобы посоветоваться — едет к автору. К самому Унамуно. Который сидит у себя в кабинете за письменным столом.

И вот тут начинается настоящий цирк с конями: персонаж прямо в тексте романа обвиняет своего создателя в том, что тот управляет его судьбой как марионеткой, и требует права жить. Автор отвечает, что нет — не имеешь права, ты вымысел, ты умрёшь, потому что я так решил. Персонаж спорит. Огрызается. Дерзит своему богу. Спустя семьдесят с лишним лет это назовут метапрозой и постмодернизмом, напишут по этому поводу тонны диссертаций, а Унамуно просто взял и сделал это первым — от отчаяния, что критики придирались к его манере письма и обзывали его тексты «неправильными романами». Он разозлился и придумал собственный термин — «нивола». Не роман. Нивола. Не нравится — сами придумывайте название.

Ещё один текст, который стоит знать — «Авель Санчес» (1917), пересказ библейской истории Каина и Авеля, только вывернутый наизнанку: не убийство в центре, а медленное, десятилетиями копящееся чувство, которое сжирает человека изнутри. Не зависть в смысле «хочу такую же машину», а зависть как экзистенциальный диагноз, как способ существования. Читать неприятно. И именно поэтому стоит.

Политическая биография у него была под стать литературной — то есть никакой стабильности. При диктатуре Примо де Риверы его в 1924 году выслали на Канарские острова, оттуда он сбежал во Францию и несколько лет писал оттуда яростные памфлеты. Вернулся в Испанию триумфатором после падения режима. А потом — гражданская война, и снова конфликт, теперь уже с новой властью, снова изгнание, только на этот раз не географическое, а домашнее — арест прямо в собственных стенах.

Что он оставил после себя, кроме скандалов? Понятие «интраистории» — истории, которая происходит не в дворцах и не на полях сражений, а в повседневной жизни обычных людей, и именно она, по Унамуно, настоящая, в отличие от парадной истории с королями и войнами. Идею о том, что литературный герой может не соглашаться со своим автором. Мысль о том, что вера — это не согласие с разумом, а конфликт с ним, который просто нужно научиться выдерживать.

Он умудрился быть неудобным для всех политических режимов Испании первой трети двадцатого века подряд — монархии, диктатуры, республики и франкизма. Редкий случай, когда человека можно упрекнуть в чём угодно, кроме конформизма. 162 года со дня рождения — а вопросы, которые он задавал, до сих пор без ответа. Собственно, наверное, в этом и была вся идея.