Лента контента

Сначала решили, что это строительный мусор. Пыль, труха, обрывки ткани, деревянная рейка, которой, кажется, сто лет никто не касался. Потом из узкой ниши за кулисной стеной вытащили свёрток, перевязанный выцветшей лентой, и в зале стало тихо. По-настоящему тихо.

Речь идёт о театре Сан-Херонимо в Толедо, где с января идёт реставрация сцены. Под поздними слоями штукатурки и обоев рабочие обнаружили полость, а в ней — три тетради, перечень ролей, два листа с расчётами сборов и рукопись комедии без титульного листа. Именно она и устроила маленький переполох в академической среде; впрочем, слово «маленький» тут уже не годится.

По предварительному заключению группы из Университета Саламанки, языковые обороты, способ деления сцен и характерные авторские сокращения совпадают с теми, что встречаются в подтверждённых автографах Лопе де Веги. Не на сто процентов, нет. Учёные вообще теперь осторожничают, потому что громкие заявления потом больно бьют по репутации. Но уже сейчас они говорят о «крайне высокой вероятности» атрибуции.

И вот что особенно цепляет. Найденный текст, условно названный «Комедия о ложном каталоге», строится вокруг скандала в книжной лавке, где продавец подсовывает покупателям поддельные списки запрещённых и якобы утраченных пьес. Для XVII века тема почти хулиганская: автор смеётся над рынком редкостей, над снобами, над критиками, которые готовы поклониться любой бумаге, если им шепнуть, что её кто-то когда-то прятал в сундуке. Звучит неожиданно современно; даже чересчур.

Есть и деталь, от которой филологи буквально заёрзали. В одном из монологов герой бросает фразу о том, что «слава нынче шьётся быстрее камзола». Формула для Лопе не типичная, но очень в его темпераменте: колкая, беглая, сцепленная с ритмом сцены. Плюс на полях рукописи обнаружены пометы для суфлёра и следы срочной переработки третьего акта. Значит, текст не лежал мёртвым грузом. С ним работали. Спешили. Нервничали.

Теперь театр, муниципальный архив и два издательства уже, как говорят в Испании, держатся за стол одной рукой, а другой считают будущий тираж. Осенью рукопись покажут на выставке в Толедо, после чего выпустят научное издание и отдельно — сценическую адаптацию для современной труппы. Да, её хотят поставить. И да, билеты, хотя продаж ещё нет, уже спрашивают по телефону.

Забавно другое: полтора века в испанском литературоведении ходил слух о некоей «утраченной театральной сатире» Лопе, упомянутой в письме второстепенного актёра. Слух был мутный, архивной опоры почти не имел, над ним посмеивались. Теперь, похоже, смеяться будут уже по другому поводу.

Или не будут. Потому что финальная экспертиза впереди.

Но запах сенсации — тот самый, сухой, бумажный, с примесью извести — уже никуда не делся.

Дата рождения — 5 июня 1898 года. Дата смерти — август 1936-го, плюс-минус: точно никто не знает. Место захоронения: неизвестно до сих пор. Причина — Испания, гражданская война, Франко. Всё это биография одного человека. Зовут его Федерико Гарсиа Лорка, и сегодня ему исполнилось бы 128 лет.

Имя звучит как удар кастаньет. Или как приговор — смотря кто произносит.

Мадрид, 1919 год. Студенческое общежитие «Ресиденсия де Эстудиантес» — место, где молодые испанцы собирались спорить об искусстве и строить планы на покорение мира. За одним столом сходились трое: будущий поэт, будущий художник, будущий режиссёр. Лорка, Дали, Буньюэль. Эта компания у любого искусствоведа вызывает нервный тик — от зависти или восторга, у кого как. Дали был влюблён в Лорку; это не метафора, не интерпретация — исторический факт, который сам Дали не особо скрывал, в мемуарах описывая Федерико как «феномен природы». Буньюэль же… ревновал? Завидовал? Позже он называл Лорку «жертвой собственного обаяния» — и это звучало совсем не как комплимент. Лорка, судя по всему, просто писал и был собой, что у окружающих почему-то вызывало сильные чувства. Так бывает с людьми, которым не нужно стараться.

В 1928 году вышло «Цыганское романсеро» — Romancero Gitano. Андалузия, фламенко, цыгане, луна как живой персонаж, кровь и честь как нечто вполне осязаемое. Слово «пронзительный» здесь мало. Это сборник, который требует голоса: читать про себя — значит слышать вполсилы. Ритм там такой, горячий и плотный, что сам язык во рту становится другим. Критики спорили до хрипоты: народная это поэзия или элитарная? Авангард или традиция? Лорка в ответ пожимал плечами. Для него это был один вопрос, только в двух разных костюмах.

Потом — Нью-Йорк. 1929–1930 годы. Биржевой крах, Гарлем, джаз, небоскрёбы, которые давили на психику физически. Лорка приехал — и что-то в нём переломилось. Или, точнее, открылось: здесь не выберешь слово. «Поэт в Нью-Йорке» — сборник, написанный там и вышедший только посмертно, — это совсем другой Лорка. Злой. Растерянный. Город как машина, которая жуёт людей и выплёвывает монеты. «Мёртвые носят крылья из мха» — вот образчик. Никакой андалузской лирики; в груди этих стихов что-то дёргается, как рыба на крючке.

Пьесы. Три главные: «Кровавая свадьба», «Йерма», «Дом Бернарды Альбы». Написаны в 1930-е, когда Испания уже трещала по швам. В каждой — замкнутое пространство. Дом, деревня, традиция как клетка. Женщины внутри — живые, задыхающиеся, сломанные или нет, но всегда на пределе. «Кровавая свадьба»: невеста бежит с другим прямо со свадьбы; финал кровавый — название не врёт, нет. «Дом Бернарды Альбы»: пять дочерей заперты матерью-тираном; написана в 1936-м, за несколько месяцев до конца. Последняя реплика: «Молчание!» — командует Бернарда. Театральная шутка судьбы. Или не шутка.

Молчание.

Август 1936 года. Лорка был в Гранаде, у родителей. Друзья звали в Мексику, в Аргентину: уезжай, дурак, война. Он не уехал. Почему — версий много; правда одна: нам теперь не спросить. 18 или 19 августа его забрали. Ему было 38 лет. Место захоронения неизвестно по сей день — несмотря на несколько официальных расследований, в том числе развёрнутое следствие 2010-х годов. Закрылось без результата. Его тело лежит где-то под Гранадой, в оливковой роще или вдоль обочины дороги. Это не поэтическая метафора. Это буквально.

Влияние. Пабло Неруда называл Лорку лучшим поэтом на испанском языке после Гонгоры — и Неруда знал, о чём говорил, сам был не промах. «Кровавую свадьбу» перевели на сорок с лишним языков. Леонард Коэн написал «Take This Waltz» как прямое переложение стихотворения Лорки — не аллюзия, почти дословный перевод. Pixies, The Clash, Morrissey — имя Лорки всплывает в самых неожиданных местах современной культуры. Пьесы ставят везде: Лондон, Москва, Буэнос-Айрес, Сеул. Это не «классик, которого надо читать по программе». Это живое.

Было у него одно эссе — «Теория и игра дуэнде», лекция 1933 года. Дуэнде — испанское слово, которое сложно перевести точно. Тёмная сила в искусстве? Нет, скорее — живая сердцевина. Не техника, не красота, не вдохновение в банальном смысле. Что-то такое, что кусается. «Дуэнде — это смерть, которая ходит вокруг», — писал Лорка; он говорил о фламенко, о пении, о том, что настоящее искусство пахнет чем-то острым и неудобным. Художники и музыканты по всему миру читали это эссе и узнавали в описании что-то своё; мерзкий холодок под рёбрами, который бывает, когда слышишь настоящую музыку. Не потому что Лорка был умным. А потому что он был прав.

128 лет. Горькая и смешная цифра одновременно. Горькая — потому что его не стало в 38, и никто не знает, что бы он ещё успел написать. Смешная — потому что те, кто отдал приказ, думали: замолчит, исчезнет, забудется. Не замолчал. Не исчезнет. Его «Молчание!» звучит до сих пор — и это, пожалуй, самая точная месть, какую только можно придумать.

Тюремный проект в испанской приключенческой организации Prison Letras (Тюремные Буквы) привлёк всемирное внимание. На протяжении 18 месяцев группа из 47 заключённых переписывала полный текст «Дон Кихота» Мигеля де Сервантеса вручную каллиграфическим почерком.

Автор проекта, социальный психолог Хавьер Морено, объясняет идею: «Тюрьма часто преподаёт деструкцию. Я хотел создать проект конструкции — буквально строить текст, слово за словом. Это требует сосредоточенности, аккуратности, дисциплины».

Каждый участник отвечал за определённую главу. Некоторые переписывали один день в неделю между свиданиями и занятиями, другие работали по нескольку часов ежедневно. Скорость варьировалась: если одному потребовалось три месяца на главу, другой справлялся за две недели.

Реальное чудо началось при оформлении. Художник Карлос Худалго создал иллюстрации к каждой главе. Мастер переплёта Мария де лос Анхелес скрепила все страницы в 10 томах кожаного переплёта, на каждом из которых выгравирована подпись автора произведения.

«Я видел, как люди, не читавшие ничего за годы, открывали свои перепутанные душой глаза перед силой слова, — говорит Морено. — Это был не просто процесс переписывания текста. Это было исцеление».

Тюремная администрация заметила побочный эффект: среди участников проекта количество нарушений дисциплины снизилось на 64%, а мотивированность на образование увеличилась втрое.

Полный набор томов выставлен в Музее Сервантеса в Мадриде. Первый том был подарен Королевской библиотеке Испании. Проект получил Европейскую премию за социальную реабилитацию и стал моделью для подобных инициатив в тюрьмах Португалии, Франции и Нидерландов.

Его расстреляли на рассвете — без суда, без приговора, без объяснений. Тело закопали где-то под оливковыми деревьями близ Гранады. 90 лет прошло. Его так и не нашли. И знаете что? Это, пожалуй, точнее всего характеризует судьбу Федерико Гарсиа Лорки — человека, который умел превращать любую темноту в рифму.

Сегодня ему исполнилось бы 128. Поводов выпить — масса. Поводов задуматься — тоже.

Андалусия, 1898 год. В маленьком городке Фуэнте-Вакерос, где главная развлекаловка — следить за тем, кто с кем поздоровался на рынке, рождается мальчик. Назовут Федерико. Отец — зажиточный землевладелец, мать — учительница, которая читала ему стихи вместо сказок на ночь. Это, кстати, многое объясняет в том, что будет потом.

Детство у него было, в общем-то, обычным. Ну, почти. Федерико с малых лет таскался за цыганами и слушал их пение так, будто в этих хриплых голосах пряталась какая-то формула. Возможно, так и было. Всё, что он потом написал — «Цыганский романсеро», «Кровавая свадьба», «Йерма» — пропитано этим звуком: гитарой, горем и андалусской жарой, от которой не спастись ни в тени, ни в воде.

В Мадрид он приехал учиться праву. Право бросил примерно сразу. Зато подружился с Сальвадором Дали и Луисом Бунюэлем — двумя юношами, которые потом перевернут европейское искусство каждый на свой манер. Трое в Residencia de Estudiantes: думали, спорили, сочиняли до утра. Дали рисовал что-то нечеловеческое; Бунюэль придумывал образы, от которых щёлкает в голове; Лорка писал стихи и играл на рояле — причём хорошо, не для вида. Вот в этом котле и сварилось что-то важное.

Именно здесь он понял, что закон его не интересует. Его интересует дуэнде.

Дуэнде — это понятие, которое он взял из андалусской музыкальной традиции и раздул до целой философии. Тёмное, земное, неподвластное разуму. То, что заставляет канте хондо — «глубокое пение» — пробирать до костей человека, который даже слов не понимает. Он читал лекцию «Теория и игра дуэнде» — и зал сначала молчал, потом взрывался. Потому что это была правда — некрасивая, неудобная правда об искусстве: либо в тебе есть эта тьма, либо нет. Технику можно выучить; дуэнде нельзя. Никак, никогда, ни за какие деньги.

1928 год. «Цыганский романсеро». Выходит — и немедленно становится бестселлером. Это почти неприлично для поэтического сборника. Андалусские цыгане, луна как предвестница смерти, гвардейцы как абстрактное зло — всё написано с такой плотностью образов, что на третьей строфе хочется вернуться к первой. Лорке тридцать лет. Он знаменит. Он несчастен. Он влюблён в скульптора Эмилио Аладрена, который его особо не замечает. Жизнь, в общем, как у всех.

Потом — Нью-Йорк. 1929–1930. «Поэт в Нью-Йорке» — сборник, который он при жизни так и не опубликовал. Правильно делал; там такая чёрная дыра отчаяния, что читать в одиночестве не стоит. Небоскрёбы, биржевой крах, джаз в Гарлеме — всё это оседало в нём как пепел на подоконнике. Он вернулся в Испанию — и написал театр.

Вот здесь — стоп. Потому что театр Лорки — это отдельный разговор.

«Кровавая свадьба» (1932). Невеста в день свадьбы сбегает с бывшим возлюбленным. Казалось бы — бытовая история; в любой андалусской деревне такое случалось, шептались по углам. Но у Лорки это превращается в трагедию античного масштаба — с хором Луны и Смерти, с неизбежностью, которая давит с первой же сцены. В финале оба мужчины мертвы. Невеста живёт. Это ли не жестокость? Это ли не точность?

«Дом Бернарды Альбы» — последняя пьеса, законченная за два месяца до расстрела. Написана с такой ледяной точностью, что неловко. Бернарда — мать-тиран, запирающая пятерых дочерей в доме после смерти мужа. Восемь лет траура. Никаких мужчин. Никакой жизни — ни её, ни чужой. Чем это кончится, понятно с первого действия. Но ты смотришь — и не можешь отвести глаз. Потому что это не про Испанию 1930-х. Это про любой дом, где власть давно заменила любовь.

Август 1936-го. Гражданская война идёт уже месяц. Лорка — в Гранаде, у семьи; казалось, безопасно. Ошибся.

18 августа его арестовали. Кто именно отдал приказ — до сих пор неизвестно с юридической точностью. Через сутки — расстрел в оливковой роще близ деревни Вискар. Вместе с ним — учитель начальной школы и двое тореадоров-республиканцев. Ему было 38 лет.

Расследования, начатые после смерти Франко — в 1970-х, потом снова в 2008-м — так ни к чему и не привели. Экспедиции по эксгумации провалились одна за другой. Возможно, тело перезакопали. Возможно, его вовсе нет там, где ищут. Испания до сих пор живёт с этой незаживающей раной — и не очень-то торопится её вскрыть. Официальное расследование формально открыто. Формально.

Что от него осталось? Многое. Слишком много для тридцати восьми лет. Несколько поэтических сборников, три пьесы, лекции, письма, рисунки — да, он ещё и рисовал, причём хорошо, не в стол. Влияние на Гарсиа Маркеса, на латиноамериканскую поэзию, на то, как вообще пишут про страсть и смерть на испанском языке. Понятие «дуэнде» теперь используют все кому не лень — чаще неправильно, но это уже не его вина.

И главное: он написал про женщин так, как мало кто из мужчин умел. Без снисхождения, без романтизации, без «прекрасная и загадочная». Бернарда Альба — чудовище. Йерма — одержимость во плоти. Невеста из «Кровавой свадьбы» — человек, выбравший страсть и заплативший за неё полную цену. Это называется уважение. Пусть горькое, пусть через трагедию — но уважение.

128 лет. Тела нет. Стихи — есть.

Победил он. Пусть и посмертно.

Литературная Испания переживает шок: 94-летняя монахиня кармелитского монастыря Святой Терезы в Севилье оказалась автором 83 романов, изданных за последние шесть десятилетий под 14 различными псевдонимами.

Сестра Тереза де ла Крус, в миру Мария Элена Ривас Монтеро, раскрыла свою тайну после того, как врачи обнаружили у неё серьёзное заболевание. «Я не хочу, чтобы мои книги остались сиротами. Им нужно имя матери», — сказала она в интервью газете El País.

Под разными псевдонимами она публиковала детективы, любовные романы, историческую прозу и даже научную фантастику. Один из её псевдонимов — Алехандро Вальдес — получил в 2003 году премию Планета за роман «Тень апельсинового дерева», тираж которого превысил 800 000 экземпляров. На церемонию награждения вместо монахини пришёл нанятый ею актёр.

«Я писала с четырёх утра до шести, пока сёстры спали. За шестьдесят лет это больше 40 000 часов. Достаточно, чтобы написать и 183 романа», — призналась сестра Тереза.

Особенно удивило литературоведов жанровое разнообразие. Критик Хавьер Серкас отметил: «Мы годами спорили о том, почему стили Алехандро Вальдеса и Кармен Дельгадо так похожи, но списывали это на совпадение. Оказалось, мы сравнивали одного человека с самим собой».

Рукописи монахиня передавала через единственного посредника — булочника, который 40 лет доставлял хлеб в монастырь и попутно забирал конверты для издательств. 78-летний Рафаэль Ортега подтвердил: «Я думал, она пишет религиозные трактаты. О любовных романах узнал только сейчас».

Суммарный тираж книг сестры Терезы превышает 4 миллиона экземпляров. Гонорары она анонимно перечисляла на счета шести детских приютов в Андалусии. Издательство Penguin Random House уже анонсировало переиздание всех 83 романов под настоящим именем.