Книговорот, или Как я весь подъезд по тетрадке читать выстраивал

Культуру я, братцы мои, уважаю не на словах. Другой весь век проживет — в руках, кроме пульта да платежки, ничего не держал, и доволен, как голубь на карнизе. А я не таковский. Мне подавай, чтоб вокруг меня люди росли. Хоть на палец, да росли. И вот через эту самую тягу я прошлой осенью на весь подъезд и прогремел. На одной полке.

Началось все культурно.

Еду я как-то в метро, а там на станции стоит такой шкафчик: бери книгу, клади свою. Называется — буккроссинг. Бесплатно. И до того мне это в душу запало — хоть плачь. Думаю: вот оно, братцы. Вот чего моему дому не хватает. Люди мимо лифта ходят как неживые, в телефоны уткнутся — и ни здрасьте, ни до свидания. А тут — очаг. Светоч, можно сказать, посреди лестничной клетки.

Сколотил я полку сам. Из старой антресоли, да досочку приладил, да покрасил морилкой под орех. Солидно вышло. Повесил между вторым и третьим этажом, где батарея, — там теплее и свет из окна. И написал от руки на картонке: «Книговорот. Возьми. Прочти. Верни лучшим человеком».

Последнюю строчку я сам сочинил. Горжусь до сих пор.

Первые дни — тишина. Полка пустая, я один вокруг нее хожу, как кот вокруг пустой миски. Снес из дома десятка полтора своих: Куприна, Паустовского, двухтомник про путешествия. Для затравки, значит. Чтоб планку задать.

А на четвертый день народ потянулся. И вот тут, братцы, я и узнал, что такое человеческая натура.

Понесли дрянь.

Понесли такое, что у меня перо из рук валилось. Любовные романы в мягкой обложке, где на картинке мужик без рубахи кого-то душит от страсти. Кулинарию за позапрошлый год. Какую-то «Магию денег, или Разбогатей, лежа на диване» — тьфу. И журналы. Журналы с кроссвордами, уже разгаданными, с чужим почерком по клеточкам.

Я, конечно, навел порядок.

Завел тетрадку. За сорок рублей, в клеточку. И стал вести учет: кто принес, кто взял, что положил взамен. Сортировал. Дрянь — вниз, на нижнюю полочку, с глаз долой. Достойное — на уровень глаз. И если кто брал Куприна, а взамен совал свою «Магию денег», я этого человека тихо, по-культурному, в тетрадке помечал. Галочкой. Для себя.

Жена, Клавдия, говорит: «Чего ты, старый, в чужом подъезде сторожем заделался? Сидел бы дома». А я ей: «Клава. Это не подъезд. Это, может, единственное место в городе, где человек бесплатно умнеет».

Она махнула рукой и ушла щи варить. Женщине что. Ей бы щи.

И вот, чтоб уж совсем планку задать, снес я на полку главное свое сокровище. Чехова. Подарочное издание, в коробочке, с золотым обрезом — мне его внучка на юбилей с маркетплейса заказывала, тыщу двести отдала. Поставил и аж задохнулся от гордости. Пускай, думаю, видят, какого полета тут птицы читают.

Назавтра Чехова нет.

Пусто. Коробочка пустая стоит, а тома нету. И взамен — ничего. Ни книжечки, ни записочки. Голый факт воровства.

Братцы мои. Что со мной было.

Хватаю тетрадку — а в тетрадке за тот день одна запись: Тюрькин из тридцать восьмой, в семь вечера, стоял у полки долго. Я сам видел из окна, как он стоял и что-то вертел в руках. Все сходится. Как дважды два.

И я, недолго думая, пошел в домовой чат.

Написал я там все. С достоинством, но твердо. Что завелся, мол, среди нас человек, которому чужой Чехов дороже совести. Фамилию, правда, не назвал — я культурный. Но написал: «из тридцать восьмой квартиры». А в доме у нас тридцать восьмая одна.

Тут чат и вскипел.

Тюрькин пишет — я, говорит, книг отродясь в руки не брал, мне после смены не до Чехова. Я ему — а чего ж полчаса у полки тереся? Он — да у меня самокат там на зарядке стоял, я провод распутывал! Другие вступились, третьи за меня, кто-то приплел еще прошлогоднюю историю с велосипедом в коляске. Двести сообщений за вечер. Красота.

И в самый разгар, когда я уже чувствовал себя защитником культуры от тьмы, — звонок в дверь.

Сева. Мальчонка с пятого этажа. Лет десяти, нос облупленный.

Стоит, протягивает мне моего Чехова. Целехонького. И записку, печатными буквами: «Спасибо, дяденька, очень смешно, особенно про лошадиную фамилию. Беру следующую».

Я стою. Молчу. В горле что-то шевельнулось, вроде как застряла баранка.

— Где ж ты его взял, Сева?

— Так на полке, дяденька. Там тетя Клава его позавчера опять поставила. Говорит, пылится дома, пусть люди читают.

Вот тебе и вор, братцы.

Оказалось, Клавдия, щей наварив, снесла Чехова обратно на полку — тихонько, мол, нечего сокровищу в прихожей стоять, раз завел очаг — делись. А я, гордый, и не заметил. А мальчишка взял — прочел — вернул. Лучшим человеком, как на картонке велено. Все по уставу. Только устав-то работал — а я воевал.

В чат я написать не успел повиниться.

Наутро пришла из управляющей компании Римма Захаровна, в жилетке, и бумагу приклеила: горючие материалы на путях эвакуации, убрать в срок. И полку мою вынесли. Вместе с Куприным, с «Магией денег» и с тетрадкой за сорок рублей, где против Тюрькина стояла галочка.

Тюрькин, говорят, до сих пор со мной не здоровается.

А Чехов теперь дома. В коробочке, с золотым обрезом. Пылится.