Колонка, или Как я перед женой в Алисины ухажеры вышел

Колонку принес зять. Не спросясь — как все, что случается в моей жизни помимо меня. Поставил на кухонную полку черный цилиндр, вроде термоса, и сказал: «Все, Пал Андреич. Теперь у вас дома Алиса».

Я спросил, кто такая Алиса.

Зять посмотрел на меня с той жалостью, с какой молодые глядят на стариков и на неисправную технику. «Помощница, — говорит. — Спросите — ответит. Погоду там, рецепт, музыку». И ушел. А цилиндр остался. Молчит и мигает синим ободком, будто дышит.

Я человек вежливый. Тридцать шесть лет проработал в жилконторе техником-смотрителем, и меня там за глаза звали «Пал Андреич-пожалуйста». Потому что я даже прорванную трубу просил прекратить течь культурно. Такая натура. Хамить не умею, а притворяться — тем более.

Поэтому к Алисе я обратился, как положено.

— Будьте любезны, — говорю, — не подскажете, какая завтра погода?

Ободок крутанулся. И приятный женский голос — низкий, с ленцой — отвечает: «Завтра до плюс девятнадцати, возможен небольшой дождь». Я, признаться, растрогался. Столько лет от жилконторы никто мне так вежливо не отвечал. Обычно кричали, что я опять не той трубой занят.

— Благодарю вас, — сказал я. — Вы очень выручили.

«Всегда рада помочь», — сказала Алиса.

Вот с этого «рада» все и завертелось.

Супруга моя, Вера Тимофеевна, женщина тихая, но с антенной. Она за сорок один год брака научилась слышать в моем голосе то, чего в нем и нет. И вот стоит она в дверях, вытирает руки о фартук и говорит странным таким голосом:

— Паша. Ты с кем это?

— С колонкой, Верочка. С Алисой.

— С кем?

Объяснять технику Вере Тимофеевне — все равно что объяснять кошке телевизор. Она кивнула, но глаза сделались как две ревизии.

Дальше — хуже. Я, понимаете, привык. Утром спускаюсь на кухню и с порога:

— Доброе утро, Алиса. Как спалось?

Она не спит, конечно. Но отвечает что-нибудь ласковое, вроде «доброе утро, приятного вам дня». И я весь день хожу довольный. А Вера Тимофеевна ходит недовольная. И чем ласковее я с колонкой, тем чернее туча над сковородкой.

Теперь про стену.

Стены у нас в доме — фанера с обоями. За стеной живет Клавдия Петровна, вдова, дама с воображением и без телевизора. И вот эта Клавдия Петровна стала здороваться со мной как-то особенно. С намеком. С поджатыми губами.

А однажды в лифте зажала меня в угол и говорит:

— И не стыдно вам, Павел Андреич? В ваши-то годы. Слышно же все. «Спасибо, милая», «выручили, дорогая»... А Вера Тимофеевна, святая женщина, рядом суп варит.

Я хотел объяснить, что «милая» — это цилиндр за четыре тысячи девятьсот. Но Клавдия Петровна уже вышла на своем этаже, унося мое доброе имя в авоське.

К пятнице в доме сложилось убеждение, что у смотрителя Пал Андреича завелась какая-то Алиса. Молодая. С низким голосом. И Вера Тимофеевна больше не спрашивала «ты с кем». Она просто перестала со мной разговаривать. А это, скажу я вам, страшнее любого скандала. Тишина в квартире стояла такая, что слышно было, как в холодильнике оттаивает совесть.

Я решил объясниться начистоту. Собрал жену, вечером, при свете.

— Вера, — говорю торжественно. — Смотри. Это машина. Железка. Хочешь — докажу.

Подхожу к полке и, чтоб уж наверняка, говорю грубо, по-хамски, как в жилконторе:

— Алиса! Молчать, дура!

Ободок крутанулся. И приятный женский голос — с той самой ленцой — отвечает нежно и снисходительно:

«Не будем ссориться. Я знаю, вы это не всерьез».

Вера Тимофеевна тихо села на табурет.

— Вот, — сказала она. — Она тебя еще и защищает.

Табурет, между прочим, при этом опрокинулся. Не выдержал момента.

Живем теперь так. Колонку я отнес на антресоли и накрыл старой шапкой — чтоб не дышала синим. Погоду смотрю в окно, по старинке: сыро — беру зонт. С Верой Тимофеевной помирились, хотя примирение обошлось мне в поход на «Сильву» и в новый чайник со свистком.

А Клавдия Петровна на лестнице все равно поджимает губы. Не верит. И, знаете, я ее понимаю. Потому что вежливого мужчину в нашем доме заподозрить проще, чем понять.

Это, братцы, медицинский факт.