Красное дерево, или Как я шкаф через окно в квартиру запускал

Есть люди, братцы мои, которые к мебели относятся спокойно. Есть табуретка — и слава богу, сиди себе. А я не таковский. Ежели мне на комиссионке попался шкаф красного дерева за девяносто рублей, с зеркалом во весь рост, то это уже не шкаф, а, можно сказать, вся моя будущая солидность.

А дело было так.

Зашел я на Фонтанку, в комиссионный, вроде как за примусной иголкой. И вижу — стоит он. Шкаф. Двухстворчатый, темный, полированный, с зеркалом таким, что я в нем себя увидел вполовину красивее, чем есть. Стою и любуюсь. А тут еще приемщица, женщина в оренбургском платке, говорит вполголоса: «Из бывшего профессорского дома. Мебель, извиняюсь, с прошлой жизнью».

Ну тут я и пропал.

С прошлой жизнью! У меня-то в комнате что стоит? Этажерка да сундук, доставшийся от тещи вместе с самой тещей. А тут — красное дерево. Профессорское. Я эти девяносто рублей, скопленные на зимнее пальто, выложил, не моргнув. Пальто, думаю, переживет. А солидность — она раз в жизни подворачивается.

Нанял я, значит, артель. Двое их было. Один здоровенный, по фамилии Кувалдин — и, доложу вам, фамилия по человеку. Второй маленький, юркий, все в бумажку заглядывал да прикидывал. Довезли шкаф на полуторке до самого моего парадного на Разъезжей. Внесли во двор. Поставили. Стоит красавец, весь двор блестит.

И тут началось.

Шкаф в дверь не прошел.

То есть совсем. Ни боком, ни плашмя, ни, извиняюсь, наискосок. Кувалдин уперся в него плечом, крякнул — дверной косяк застонал, а шкаф ни с места. Маленький походил кругом, померил бечевкой, почесал в затылке и выносит приговор: «Гражданин, у вас дверь узкая. Шкаф широкий. Тут, — говорит, — сама арифметика против вас».

Арифметика! Я эту арифметику, братцы, до сих пор во сне вижу.

Собрался двор. Дворник Игнатьич пришел с метлой, встал как судья. Соседка с третьего, Полина Марковна, свесилась с балкона — да так и висела весь спектакль, будто ложу заняла. Мальчишки прибежали. Кот с помойки — и тот сел поодаль и стал глядеть, гад, с явной насмешкой.

А Кувалдин мне и говорит: «Есть, — говорит, — один способ. Через окно. На веревках. У меня и блок с собой, я человек запасливый».

Окно у меня на втором этаже. Невысоко. Ну, думаю, была не была. Раз уж солидность, так солидность до конца.

Привязали. Обмотали шкаф веревками крест-накрест, будто арестанта. Кувалдин полез на крышу сарая с блоком, маленький командовал снизу: «Майна! Вира! Куда тянешь, леший, косяком заходи!» И вот поплыл мой шкаф вверх. Медленно. Величественно. Красное дерево на солнце горит, зеркало пускает зайчиков по всему двору.

Красота.

Весь двор ахнул. Полина Марковна перекрестилась. А шкаф взял и повернулся на веревке — и в зеркале своем весь двор показал: и меня с задранной головой, и Игнатьича, и кота. Будто кино про нас всех показывает, пока летит.

И долетел ведь. До самого окна.

А в окно — не лезет.

Оконный проем, братцы, оказался еще уже двери. На два пальца. На два несчастных пальца! Висит мой шкаф под окном, качается, Кувалдин наверху упирается, багровый, и хрипит: «Держи... держу... граждане, я долго не удержу этакую профессуру!»

И тут снизу подает голос маленький. Спокойно так, будто задачку в тетрадке решил.

«А чего, — говорит, — вы, гражданин, шкаф-то не отопрете? Дверцы снимем — он на два пальца и похудеет. Как раз пролезет».

Гениально. Я аж просветлел. Кричу: «Отпирай!»

А он и отвечает — все так же спокойно:

«Дык ключ-то где? Заперто ж. Изнутри, что ли, ключ оставили. В самом шкафу и висит».

Замерли все. И я замер. Ключ — вот он, у меня в кармане. Единственный. Тот самый, что приемщица мне торжественно выдала, как медаль. И этим ключом надо отпереть шкаф, чтобы снять дверцы. А шкаф — вон, висит между небом и вторым этажом, под моим окном, на честном слове да на Кувалдинском плече.

Стою я с ключом в кулаке. Внизу двор. Наверху хрип. Посередине — красное дерево, профессорское, с прошлой жизнью, качается на ветру и показывает мне в зеркале мою же físиономию — растерянную, с раскрытым ртом.

Чем кончилось? А спустили обратно. Аккуратно, под общие вздохи. Поставили посреди двора, где и стоял. Отпер я его тут же, при всех, на земле. Дверцы сняли. И знаете, что? С дверцами-то он в парадное преспокойно въехал. А без них.

Только вот собрать я его в комнате так и не собрал.

Потому что комната у меня, братцы, ровно на один сундук да на этажерку. А шкаф красного дерева, во весь рост, с зеркалом — он в нее входит, да не разворачивается. Дверцы к нему приставить некуда: откроешь — упрутся в стену, закроешь — в тещин сундук.

Так и стоит он теперь на лестничной площадке. Между вторым и третьим. Общий. Полина Марковна туда свое зимнее вешает, Игнатьич — метлу, я — авоську. Весь дом при шкафе.

А меня в нашем парадном теперь уважают. Здороваются первыми. Потому что я, извольте видеть, единственный человек в доме, у которого мебель — профессорская, с прошлой жизнью, да еще и на всех хватает.

Одно грустно, братцы. Пальто-то я так и не купил. Хожу в старом. Зато мимо шкафа хожу гордо. Приосанюсь, в зеркало гляну — и вполовину красивее себя вижу. Как в тот, самый первый, раз.