Куда на самом деле ехал Веничка: расследование маршрута, который не закончился

Электричка Москва — Петушки идёт часа два с половиной. Герой Венедикта Ерофеева ехал по этому маршруту дольше, чем иные романы пишутся, — и так и не добрался. Полвека читатели ведут своё расследование: куда он, чёрт возьми, ехал на самом деле? Сегодня, 24 октября, писателю исполнилось бы 88. Посмотрим, что у нас на руках.

Начнём с простого. Родился в 1938-м на Кольском полуострове, в посёлке Нива-3 возле Кандалакши. Отец — начальник железнодорожной станции. Железная дорога, заметьте, с первого дня жизни; судьба, кажется, уже тогда прикидывала сюжет. В 1941-м отца арестовали, домой он вернулся только в начале пятидесятых, а мальчик рос в Хибинах без него, и часть детства провёл в детском доме.

Золотая медаль. Филологический факультет МГУ, 1955 год. Дальше по всем законам жанра полагалась бы карьера, кафедра, пиджак с замшевыми заплатами на локтях. Но через пару лет его отчислили — за неявки на занятия по военной подготовке (предмет, надо думать, был ему поперёк души, да и не только души). И понеслось: пединституты в Орехово-Зуеве, Владимире, Коломне, везде одна и та же история — блестящие знания, феноменальная память, и неизбежный приказ об отчислении, словно кто-то невидимый подписывал его заранее, не дожидаясь первой сессии.

А жил он так. Грузчик, истопник, приёмщик стеклотары, монтажник кабельных линий связи — то есть человек, который в буквальном смысле тянул провода между людьми, пока те не очень хотели разговаривать. Ну и пил, конечно. Об этом потом напишут горы воспоминаний, и в половине из них будет ощущение, что автор сам не уверен — был ли тот Ерофеев, которого он помнит, или это уже литературный персонаж, вросший в живого человека, как дерево в ограду.

Теперь о главном. Поэма «Москва — Петушки», написанная на рубеже 1969–1970 годов. Сюжет можно пересказать за секунду: Веничка садится на Курском вокзале и едет к любимой женщине и маленькому сыну, в Петушки, где, как он уверяет, не умолкают птицы и жасмин не отцветает ни зимой, ни летом. По дороге он пьёт. Не просто пьёт — он изобретает коктейли с названиями, достойными прокламаций: «Слеза комсомолки», «Ерофеич», «Дух Женевы». Рецепты изложены с такой серьёзностью, что их, говорят, пробовали повторять. Автор не отвечает за последствия.

Но вот что цепляет: это самая смешная книга о самом страшном. Веничка философствует о Гегеле и Канте, цитирует Евангелие, спорит с ангелами, а вокруг него — вагон, набитый советскими людьми, которые существуют в каком-то параллельном, почти гоголевском измерении. И Кремль. «Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал, а сам ни разу не видел». Вдумайтесь: человек живёт в Москве и ни разу не нашёл главное здание страны. Он вышел из вокзала, ходил кругами и вернулся на тот же вокзал. Сильнейшая политическая сатира — и ни одного прямого выпада. Цензор мог бы повеситься на собственном галстуке: придраться не к чему, а крамолой несёт на весь вагон.

Тупик.

Финал вы, наверное, знаете, а если нет — простите за спойлер к произведению, которому больше полувека. Вместо Петушков Веничка оказывается снова в Москве, в подъезде, его настигают четверо, и один из них вонзает ему в горло шило. Последние строки — о том, что с тех пор он не приходит в сознание. Жёстко, да. И без всякого пафоса, что страшнее: никаких рыданий, никаких оркестров, просто ночь, лестница и тот самый жасмин, до которого так и не дошли. Исследователи спорят: это убийство, это сон, это метафора смерти поэта в тоталитарной стране, это христианская притча о распятии? Скорее всего — всё сразу; хорошая книга не обязана выбирать одно.

Теперь представьте судьбу такого текста в СССР. Печатать было нельзя, поэтому поэма ходила в самиздате — тетрадками, машинописью, пересказами в курилках. В 1973 году её опубликовали в Иерусалиме, в журнале «Ами», а на родине полностью она вышла только в конце восьмидесятых; первая публикация, в 1988 году, появилась с купюрами в журнале «Трезвость и культура». Да-да, в журнале о трезвости. Историю с таким чувством юмора не придумаешь — её можно только дождаться. Впрочем, Ерофеев и сам не раз говорил что-то похожее (хотя говорил он, как известно, много и в разных обстоятельствах).

Но Ерофеев — не только Веничка. Ещё в юности, в середине пятидесятых, он написал «Записки психопата», дерзкий дневник подростка-эрудита. Эссе «Василий Розанов глазами эксцентрика» — блестящий, пёстрый, местами хулиганский разбор мыслителя, которого в те годы почти никто не читал. Трагедия «Вальпургиева ночь, или Шаги Командора», 1985 год, действие в психиатрической больнице: пациенты, санитары, поэзия, абсурд, и всё сплетено так плотно, что не вытащишь ни одной нитки. Была ещё рукопись о Шостаковиче — она потерялась, и о ней до сих пор ходят легенды. Минут десять назад я бы сказал, что это обидно. Теперь думаю — может, как раз к лучшему: у русской литературы должна быть хотя бы одна книга, которую никто не прочёл и поэтому не успел испортить.

Финал биографии написан теми же чернилами, что и финал поэмы, — и от этого совпадения холодок под рёбрами. Рак горла. Операции, трахеостома, потеря голоса. Писатель, чьё слово вело за собой тысячи людей, замолчал физически. 11 мая 1990 года он ушёл, не дожив до пятидесяти двух. Мистику тут лучше не искать (литературоведам это вредно), но согласитесь: шило, горло, тишина — слишком уж строгая рифма для случайности.

Что он оставил? Если по-честному, немного: одну поэму, одну трагедию, эссе, записные книжки. Мало? А теперь посчитайте, сколько людей читают эту поэму, переводят её на десятки языков и играют на сцене — вспомним хотя бы моноспектакль Вениамина Смехова. Интонацию Ерофеева, эту странную смесь евангельского и кабацкого, торжественного и похабного, ловишь у десятков авторов, и каждый делает вид, что никогда её не слышал. Он научил русскую прозу одной простой вещи: можно смеяться над страшным и не предать при этом ни страшного, ни смеха.

Так куда же всё-таки ехал Веничка? В Петушки, которых не существует? К женщине, которую никто не видел? К сыну? К Богу? Да нет, пожалуй, всё проще и сложнее одновременно: он ехал туда, где его не убьют. Мы с вами едем туда же. И, как водится, тоже не доезжаем — но хотя бы знаем, что есть куда.