Лепешка, которая улыбается

Двадцать пять лет я пеку лепешки в Самарканде, в махалле возле базара Сиаб. Тандыр у меня от отца, глиняный, ему лет шестьдесят, и характер у него лучше, чем у большинства моих родственников. Лепешка — пять тысяч сумов, большая — восемь. К восьми утра шестьдесят штук надо вынуть, к девяти не останется ни одной.

Есть у нас такая штука — чекич. Деревянный штамп с иголочками. Им накалывают середину лепешки, рисуют венок из дырочек, чтобы тесто не вздувалось. Без чекича лепешка — как человек без паспорта: вроде и хорош, а не признают.

А в то утро чекича не было.

Я искал везде. В мешке с мукой. В ведре. В печной золе (кто знает, зачем). Заглянул даже в сапог. Дочь Нодира говорила «папа, успокойтесь», и это окончательно меня добило. За окном уже стояли первые покупатели, шуршали сумами и поглядывали на часы. Тесто подошло. Тандыр раскалился, дышал в лицо, как злой дракон.

И тут к столу подошла внучка. Дильноза, шесть лет, коса торчит в разные стороны. Залезла на табуретку.

— Деда, давай я.
— Ты? Это работа мастера.
— Я мастер, — сказала она. — Я в садике рисовала.

Я хотел возразить. Но времени не было, а возражать шестилетней — дело безнадежное. Она ткнула пальцем в тесто: раз, два — глаза. Провела пальцем дугу. Вышла улыбка. Такая, знаете, во весь рот, чуть кривая.

Пятьдесят восемь лепешек она так и разрисовала. Мне оставалось только шлепать их на стенку тандыра и креститься... нет, вру, просто шлепать.

Когда вынул, у меня душа ушла в тапки. Золотистые лепешки с дырочками-глазами и лихой улыбкой смотрели на меня из горячей корзины. Как будто знали что-то про меня, чего я сам не знаю.

Первым пришел Мансур-ака. Бывший учитель географии, восемьдесят лет, ест мою лепешку с тех пор, как у меня усы только росли. Взял одну. Повертел. Лепешка улыбалась ему. Он молчал минуту, не меньше; я успел мысленно составить завещание.

— Бахтиер, — сказал он наконец. — Шестьдесят лет я ем эту лепешку. Первый раз она мне улыбнулась.

Купил десять. Через неделю у окна стояла очередь: школьники, студенты, какие-то французы с рюкзаками, которые фотографировали каждую по отдельности. «Smile naan», — говорили. В махалле до сих пор зовут: «Дай бахтиерову, ту, что с улыбкой».

А чекич нашелся на следующий день. В кармане моего халата. Того самого, в котором я весь тот день носился.

Я повесил его обратно на гвоздь. Никому ничего не сказал. Внучке тем более: у нас теперь договор, по пятницам рисует она. Берет за это мороженое, и я считаю, что это дешево.