Лишний рубль, или Как я сам себя обсчитал

Деньги я считать умею. Этим, братцы мои, я даже отчасти горжусь.

Другой человек получит сдачу — сунет в карман не глядя, будто ему из милости подали. А я всякую монетку в ладони пересчитаю, на свет погляжу — не фальшивая ли, — и только тогда с достоинством удаляюсь. Копейка счет любит. Так меня еще покойный тятя учил, а тятя, между прочим, служил при весах и в деньгах понимал.

И вот через эту самую свою бухгалтерию я на прошлой неделе такого сраму набрался, что до сих пор, как вспомню, уши горят.

Пошел я в гастроном номер пять. За колбасой. Взял, значит, полкило «Отдельной», банку бычков в томате да кулек карамели — жене к чаю. Всего, стало быть, на два рубля двадцать. Подаю в кассу трешницу. Кассирша, Раиса Тимофеевна — дама солидная, в кофте, с брошкой в виде якоря, — отсчитывает мне сдачу и гремит на весь зал: «Следующий!»

Отхожу я к окошку. И, как человек порядочный, сдачу пересчитываю.

И — стоп.

Выходит у меня, братцы, на рубль больше. На целый рубль! Восемьдесят копеек должна была дать, а дала рубль восемьдесят. Стою я у этого окошка, а в груди у меня будто пружину какую завели: тик-так, тик-так.

Порядочный человек, конечно, тут же вернется и рубль отдаст. Это и обсуждать нечего. Но пружина-то тикает. И одна половина меня, значит, шепчет благородное: «Ступай, Никанор, верни, ты честный». А другая половина, подлая, из-под самого сердца подхихикивает: «Да брось. Государству рубль что слону дробина. А тебе на трамвай да на семечки».

И вот на этой развилке я, доложу вам, простоял минут пять. Или семь. Кто ж их считал.

Домой шел — мучился. Колбаса в кармане, а на душе камень. Иду мимо пивной — люди сидят, довольные, ни у одного, видать, лишнего рубля в кармане совесть не гложет. А меня грызет. Прямо с костями.

Дома снял пальто. Сел. Жена спрашивает: «Ты чего, Никанор, как в воду опущенный?» А я молчу. Потому что стыдно. Взрослый человек, при должности — я в артели «Красный галантерейщик» кладовщиком, — а из-за рубля весь трясусь.

И тут во мне благородство и победило.

Встал я, значит, во весь рост. «Нет, — говорю сам себе, — я не из таковских, чтоб на чужой копейке жиреть. Пойду и верну. И пущай все видят, какой Никанор Пафнутьевич человек».

Вот на этом «пущай видят» меня, братцы мои, и попутало. Не рубль я нести собрался, а, если разобраться, свою гордость выгуливать. Чтоб, значит, при народе, красиво.

Вернулся в гастроман к самому закрытию. Народу — никого, одна Раиса Тимофеевна кассу сводит, костяшками щелкает. Я к ней. И громко, чтоб уборщица тетя Груша слыхала, объявляю:

— Гражданочка! Вы мне рубль лишнего выдали. Возьмите. Честность, она дороже денег.

И кладу рубль на блюдечко. Красиво так кладу. Жду.

Жду, что она ахнет. Что руками всплеснет. Что скажет: «Вот, товарищи, человек!» А тетя Груша чтоб на меня со шваброй своей уважительно поглядела.

А Раиса Тимофеевна поглядела на меня поверх брошки, поджала губы и говорит спокойно, будто гвоздь вбивает:

— У меня, гражданин, касса копейка в копейку. Я тридцать лет за кассой. У меня недостачи отродясь не бывало.

— Как не бывало, — говорю, — а рубль-то?

— А рубль, — говорит, — не мой. Разбирайтесь со своим карманом.

И тут, братцы, меня как обухом.

Полез я, значит, в тот карман, где сдача. И припоминаю. Утром-то жена мне рубль сунула. «На, — говорит, — керосину купишь на обратном пути, у нас в примусе на донышке». А я про керосин и забыл начисто. И рубль этот женин с магазинной сдачей в одном кармане и перемешался.

Выходит, никакой лишней сдачи и не было. Раиса Тимофеевна все до копеечки верно дала. А я собственный, кровный, женой доверенный на керосин рубль — сам, своими руками, на казенное блюдечко и выложил. Из благородства.

Стою красный, как та бычка в томате. А рубль на блюдечке лежит, и обратно его брать вроде уж и неловко — сам же орал про честность.

— Так это... — мямлю, — рубль-то, стало быть, мой?

— Ваш, ваш, — говорит Раиса Тимофеевна и придвигает блюдечко. — Забирайте свое богатство да ступайте. Керосинщики уж закрылись.

Взял я рубль. И пошел. И тетя Груша мне вслед головой покачала — не с уважением, братцы, а как на убогого.

Домой пришел без керосину. Жена ругалась. А я молчал. Потому что как ей объяснишь, что я нынче свою честность на весь гастроном выгуливал — да чуть в этой честности сам и не утоп.

С тех пор сдачу считаю по-прежнему. Копейка счет любит. Но при народе больше не благородствую. Себе дороже.