Мечта, или Как я родному двору памятник своему остроумию поставил

В нашем доме завелся энтузиазм. Штука, братцы мои, пострашнее клопов: клопов хоть травят, а энтузиазм — только переждать.

Началось все с приложения. Городского. Раздавали его через домовой чат: «Голосуй за благоустройство! Реши сам, каким будет твой двор!» — и под этим тридцать восклицательных знаков, будто там не двор собрались мостить, а второе пришествие устраивать.

Я, надо вам сказать, человек скептический. Всю жизнь такой. Соберутся люди во что-нибудь верить — я стою в сторонке и посматриваю. И тут посмотрел.

А двор наш был обыкновенный. Две лавки, одна колдобина, тополь и под тополем кот — но кот не наш, кот приблудный, идейный, ничей. Жить можно.

Открываю я это приложение, а там четыре кнопки, и голосуй за одну. Первая — «Детская площадка». Вторая — «Парковочные карманы». Третья — «Клумба „Настроение"». А четвертая, братцы, — держитесь — «Арт-объект „Мечта"». И картиночка: этакая спираль из нержавейки, четыре метра, вся в загогулинах, а что она такое — не поймет ни человек, ни, полагаю, сама спираль.

Я так и сел.

— Валера, — говорю соседу с пятого, — ты глянь, за что нас голосовать зовут. За штопор для великанов.

А Валера, человек восторженный, глаза свои поднял от телефона и говорит с придыханием:
— Это, Пал Семеныч, современное искусство. Это чтоб двор был не как у всех.

Вот тут во мне бес и проснулся. Мелкий такой, ехидный. «Ах, — думаю, — не как у всех? А проголосуй-ка весь дом за эту загогулину — вот вам и будет не как у всех. Вот вам и урок. Чтоб знали, чем ваши приложения кончаются».

И пошел я по инстанции. По домовому чату то есть.

Пишу: «Соседи! Хватит нам, как при царе Горохе, за клумбочки цепляться. Голосуем за „Мечту"! Пусть у нас будет объект! Пусть завидуют из соседнего дома!» И — от себя уже — восклицательных знаков десяток подкинул. Для наглядности.

Братцы мои. Народ хлынул.

Поперек всякого разума. Зинаида Марковна, председатель совета дома, женщина серьезная, тридцать лет за копейку бьется, — и та проголосовала. «Хочу, — пишет, — красоты. Устала от колдобины». Молодежь с четвертого — те вообще пришли в восторг, потому что молодежи лишь бы фотографироваться, а возле штопора фотографироваться сам бог велел.

Я подпихиваю. Я азартный. Я уж и забыл, зачем начал, — начал доказать, что все дураки, а стал доказывать, что я лучший агитатор в подъезде.

К среде — сорок один процент. К пятнице — пятьдесят три.

«Мечта» победила.

Площадку прокатили. Парковку прокатили. Клумбу «Настроение» жалко даже — три голоса всего, и те, я думаю, случайно ткнули.

Через месяц приехал грузовик, и четыре хмурых мужика в желтых жилетах выгрузили посреди двора мою победу. Спираль. Четыре метра. Нержавейка. На солнце — глазам больно, вблизи — уму больно. Обошлась казне, по слухам, в восемьсот сорок тысяч, из которых на нашу колдобину не пошло, разумеется, ни рубля. Колдобина как была, так и осталась. Только теперь при ней стоял памятник.

Я на нее вышел поглядеть — на дело рук своих. Стою. Молчу. А внутри, под ребрами, скребет что-то мелкими коготками. Я ведь хотел людей пристыдить. А вышло — украсил.

И вот тут-то, братцы, и грянуло настоящее.

Спираль полюбили.

Сперва пришли молодожены. Откуда — не знаю, слух прошел. Невеста в белом, жених в тесном, и давай возле «Мечты» щелкаться так и сяк. Потом — еще одни. Потом двор наш завелся в каком-то списке: «двадцать нестандартных мест города». Стали приезжать люди с большими фотоаппаратами и с малыми детьми. Приблудный кот — и тот заважничал, сел под спираль, будто он при ней вахтер.

А я? А что я.

Валя-то с пятого возьми и проговорись, кто, мол, всю агитацию вел. И пошло: «Пал Семеныч — автор! Пал Семеныч идею продвинул!» Автор, понимаете ли.

Теперь по субботам я выхожу во двор — а там уж кто-нибудь стоит перед моим штопором, голову набок, задумчивый. И непременно ко мне:
— Простите, а вы не знаете — что художник хотел этим сказать?

А я знаю. Я один во всем городе знаю, что художник — то есть я — не хотел сказать ровно ничего. Хотел посмеяться. Хотел доказать, что все кругом легковерные.

Доказал.

И стою теперь возле нержавеющей своей мечты, при полном уважении соседей, и говорю чужим людям про свет, про полет, про порыв души — потому что правду сказать уже совестно. Больно хорошо про меня думают.

Одно только меня и утешает: колдобину так и не засыпали. Хожу мимо нее каждое утро, оступаюсь — и, знаете, легчает. Хоть что-то во дворе осталось честное.