Мнение, или Как один водитель знал все на свете, кроме дороги

Я заказала машину в двадцать минут второго. До нотариуса оставалось сорок минут, ехать — семнадцать, так божилось приложение. Семнадцать. Я даже успевала выпить воды и поволноваться отдельно, а не на ходу.

Водителя звали Анатолий. Это я узнала после — сперва он был просто затылком. Загорелым, упрямым, с одной седой прядью, которая торчала так, будто и у нее имелось свое мнение.

Затылок повернулся ко мне еще во дворе, не дожидаясь, пока я пристегнусь.

— На Кольцова? Знаю. Только вы, девушка, зря туда едете.

Я не спросила почему. Вот это, братцы мои, — то есть простите, это я уже не так выразилась, — вот это и была ошибка.

Потому что Анатолий, оказалось, знал не только про Кольцова. Он знал все.

Мы еще не выехали со двора, а я уже была осведомлена, что нотариусы все до единого жулики («бумажку под нос — и с вас триста рублей ни за что»), что квартиры сейчас брать нельзя, а через год будет еще нельзя, что дочь его вышла замуж за инженера, а инженер оказался пустой, как барабан, и что творог в магазинах делают из пальмы, из чистой пальмы, он читал.

— Вы вот воду пьете, — сказал он, глянув в зеркальце. — А зря. Вода теперь мертвая. Ее через трубы гонят, а труба — она что? Она железо. От нее в человеке ржавчина.

Я убрала бутылку. Как-то само вышло.

Навигатор на стекле негромко попросил повернуть направо. Анатолий поехал прямо.

— Эта, — он кивнул на телефон с легким отвращением, будто там сидела не программа, а склочная свояченица, — эта ничего не понимает. Она вас через центр поведет, а в центре что? В центре пробка и разврат. Я вас дворами. Я тут двадцать лет.

Дворы приняли нас неохотно.

Мы ехали мимо гаражей, мимо детской площадки, мимо той же самой детской площадки — она попалась нам второй раз, я узнала желтую горку. Анатолий этого не заметил. Он как раз объяснял, отчего нельзя есть после шести и отчего молодежь пошла жидкая: все, говорит, от самокатов. Стоит на двух колесиках — и уже думает, что он птица.

— Анатолий, — сказала я осторожно, — а мы, кажется, тут были.

— Где были, там нас нет, — ответил он философски и свернул в тупик.

Тупик кончался забором. За забором лаяла собака — и та, по-моему, была с ним не согласна.

Времени оставалось двенадцать минут. Потом восемь. Анатолий сдавал назад, крутил руль, ругал строителей, которые все перегородили, ругал мэрию, которая им позволила, ругал вообще людей — за то, что расплодились и понастроили, куда ни плюнь, дома.

Навигатор, обиженный, замолчал совсем.

— Вот раньше, — говорил Анатолий, выезжая куда-то не туда с полной уверенностью человека, выезжающего куда надо, — раньше без всяких телефонов ездили. По солнцу. По приметам. Голова была на плечах, а не в кармане.

Приметы завели нас на улицу Кольцевую. Мне нужна была Кольцова. Разница, как выяснилось, в одну букву и в сорок минут.

Я вышла у нотариуса на семь минут позже назначенного. Бежала последний квартал сама — так вернее.

И вот что странно, братцы. То есть — вот что странно.

Всю дорогу я собиралась подписать. Я к этому шла три месяца, тихо, как идут к холодной воде: пальцем попробуют, отойдут, снова подойдут. Дачу покойной тети — продать. Она стояла пустая, крыша текла, и каждое лето я обещала себе, что решусь.

А тут сижу у нотариуса, отдышаться не могу, и в ушах у меня — Анатолий. Что квартиры брать нельзя, что продавать нельзя, что все жулики, что вода мертвая и творог из пальмы. Что жить надо медленно.

— Знаете, — сказала я нотариусу, — я, пожалуй, еще подумаю.

Она посмотрела на меня без удивления. Видно, я у нее была не первая, кто ехал подписывать, а приехал думать.

На обратном пути я заказала другую машину. Молчаливую. И всю дорогу — семнадцать минут, ровно семнадцать, приложение не соврало — я глядела в окно и думала: а ведь Анатолий-то, пожалуй, в одном был прав.

Не надо было спешить.

Надо было идти пешком.