Моравиа был кандидатом на Нобеля 30 лет подряд. Не получил ни разу. Вот почему

36 лет назад, утром 26 сентября 1990 года, в римской квартире на виа дель Оролоджо остановилось сердце Альберто Моравиа. Без предупреждения, без драмы, без прощальной записки. Как будто даже смерть не захотела давать ему повод для очередного романа о бессмысленности всего происходящего.

А ведь этот человек полжизни провёл в постели. В буквальном смысле. Костный туберкулёз приковал его к кровати с девяти до семнадцати лет, и пока сверстники дрались из-за девчонок и гоняли мяч по римским дворам, он лежал, читал Достоевского, Мольера, Джойса — и, вслушиваясь в скрип собственных костей, придумывал себе будущее, в котором обязательно станет писателем. Получилось. Причём так, что псевдоним «Моравиа» — фамилия бабушки по материнской линии — со временем совершенно вытеснил настоящее имя, Пинкерле. Кто сейчас вообще помнит про Пинкерле?

Первый роман он издал за свой счёт. Издательства отказывались — двадцатиоднолетний юнец, о чём вообще с ним разговаривать. «Равнодушные» вышли в 1929-м и произвели эффект разорвавшейся бомбы: буржуазная семья, где все всё друг про друга знают, никто никого не любит и вообще ничего не происходит — кроме медленного морального разложения. Критики фашистского толка книгу невзлюбили. Не за политику даже, а за интонацию: слишком трезво, слишком иронично, слишком мало пафоса про великую Италию.

Дальше — хуже. В 1941-м вышла «Маскарад», сатира на диктатора настолько прозрачная, что цензура книгу попросту зарубила, а тираж изъяли из продажи. Моравиа, кстати, был наполовину евреем по отцу — и когда в 1943-м немцы оккупировали центральную Италию, ему пришлось в буквальном смысле бежать в горы. Не фигурально. С женой, писательницей Эльзой Моранте, они прятались в ущельях Чочарии среди крестьян, спали на соломе и ждали, когда фронт наконец сдвинется. Именно из этого опыта позже родилась «Чочара» — история про войну, про изнасилование, про то, как быстро цивилизация слетает с человека, будто краска со стены. Софи Лорен получила за экранизацию «Оскар». Моравиа к тому моменту уже разбирался в темах, которые большинство писателей предпочитали обходить стороной.

Вот, собственно, и весь секрет его репутации скандалиста. Не порнография, как думают некоторые ленивые критики — а именно готовность говорить о теле, о деньгах, о сексе как о валюте, без розовых соплей и без осуждения. «Римлянка» 1947 года — история проститутки, которая рассказывает о своей жизни спокойно, почти по-деловому, безо всякого раскаяния. Моралисты плевались. Тираж расходился как горячие пирожки.

Потом случился «Конформист». 1951 год, роман про человека, который так отчаянно хочет быть как все, вписаться, не выделяться, что соглашается стать убийцей на службе у фашистского режима — лишь бы никто не заподозрил в нём того самого мальчика с детской травмой и смутными сомнениями насчёт собственной нормальности. В 1970-м Бертолуччи снял по книге фильм, который сегодня разбирают в каждой киношколе мира — исключительно ради операторской работы Витторио Стораро. А смысл-то простой и от этого ещё более неприятный: фашизм — это не обязательно фанатики с горящими глазами. Иногда это просто человек, который слишком боится быть не таким, как соседи. Актуально? Ещё как. Достаточно включить любые новости про алгоритмы соцсетей и социальное давление.

А в 1954-м — «Презрение». Роман о писателе, которого жена внезапно перестаёт уважать — медленно, необратимо, без единого крика, просто в один момент решает для себя, что он трус. Годар в 1963-м снял по нему «Презрение» с Бриджит Бардо, и вышло странное кино: вроде продюсеры хотели голое тело кинозвезды на постере, а получили меланхоличную драму про то, как распадается брак, когда один человек перестаёт быть героем в глазах другого. Забавно, что сюжет о съёмках экранизации «Одиссеи» внутри самого романа — тоже своего рода шутка Моравиа над индустрией, которая его же экранизировала чаще всех итальянских авторов XX века.

Теперь к вопросу, который многих бесит до сих пор. Моравиа десятилетиями числился среди главных кандидатов на Нобелевскую премию по литературе — и не получил её никогда. Ни разу. Шведская академия предпочла ему, среди прочих, менее читаемых сегодня авторов. Версий почему — вагон: слишком плодовит (значит несерьёзен), слишком популярен (значит несерьёзен вдвойне), слишком левый для одних членов комитета и недостаточно левый для других. Сам Моравиа на эту тему особо не распространялся. Может, ему было всё равно. А может — и это куда вероятнее — было совсем не всё равно, просто показывать это означало бы признать поражение, а поражений он не признавал даже перед туберкулёзом.

Личная жизнь у него тоже была не для святош. С Эльзой Моранте прожил больше двадцати лет, потом были отношения с писательницей Дачей Мараини — и под занавес, в 1986-м, почти восьмидесятилетний Моравиа женился на молодой испанской журналистке Кармен Льера, разница в возрасте под полвека. Римское общество, всегда готовое посплетничать, тут просто взорвалось. А в 1984-м он вообще стал депутатом Европарламента от списка коммунистов — литератор, который всю жизнь описывал буржуазную гниль, неожиданно занял место в политике, которую эта самая буржуазия презирала.

И вот сидишь сейчас, тридцать шесть лет спустя, и понимаешь: темы, которые он мусолил — конформизм ради карьеры, отношения как товарно-денежный обмен, объективация женского тела на экране, готовность закрыть глаза ради спокойной жизни — никуда не делись. Просто переехали из римских гостиных в ленты соцсетей. Моравиа не пророчествовал. Он просто внимательно смотрел на людей вокруг себя и записывал то, что видел, без прикрас и без утешительной лжи. Возможно, именно за это Нобелевский комитет так и не решился выдать ему медаль — слишком уж неудобно смотреть в такое зеркало.