Мотылёк, который знал дорогу

Ночь — просто пришла. Никаких слоёв, никаких метафор. Сначала потемнело, потом совсем тёмно. На Садовой погасли фонари. Потом собаки закрыли пасть. А потом — Полина стояла у окна, холодный чай в руках становился ещё холоднее — исчезли тени. Все сразу. Словно кто-то их... да нет, они просто растворились.

В форточку влетел мотылёк.

Не маленький. Огромный, с ладонь, зелёный — бледно-зелёный, да. Как будто кто-то вырезал его из лунного света. Или просто забыл покрасить (хотя какая разница). Он приземлился прямо на край кружки — на чай, между прочим — и не утонул. Стоял. Как на полу. Как на паркете, да.

— Здравствуй, — сказал мотылёк.

Полина не закричала. Потом, потом она себя спрашивала — почему не закричала? Ночь. Пустой дом. Насекомое, которое разговаривает, стоит прямо у тебя в чае. Но в тот момент это показалось... правильным? Уместным? Как будто она именно это и ждала, сама не понимая зачем.

— Привет, — ответила она. — Мне снишься?

— Нет. Но через час ты будешь думать, что приснился. Все так думают. Удобнее для всех.

Он взмахнул крыльями — раз, другой — и поплыл к двери. Именно поплыл, да, как бумажный кораблик в воде. Воздух в комнате как-то загустел, и мотылёк медленно его преодолевал.

— Идём, — сказал, даже не оборачиваясь (хотя как мотылёк оборачивается — большой вопрос). — Времени мало.

— До чего?

— До рассвета. Ты же не идиотка.

Полина поставила кружку. Надела кеды на голую ногу — они были холодные, как свежевытащенные из морозилки. Вышла.

Сад. Она его знала: три яблони, укроп на грядке, забор, который вот-вот упадёт. Но поверх всего этого лежало что-то ещё. Второй слой, понимаешь? На прозрачной плёнке. Тропинка, которая днём не существовала. Она начиналась от крыльца и шла прямо сквозь забор — не через калитку, просто сквозь доски, как если бы они были нарисованы карандашом.

Мотылёк впереди. Зелёная точка. Движется.

Полина пошла.

Поле она знала. Ходила тут за хлебом в магазин, ездила на велике, когда была моложе. Но сейчас поле было другим — травинки доходили до пояса, и они светились. Не ярко, конечно. Тускло. Как стрелки на старых часах. Как звёздочки на потолке — помнишь, в детстве их лепили? — которые к утру гасли.

— Что это?

— Сны, — ответил мотылёк. Он зависал прямо перед её лицом, и она увидела его глаза — чёрные, круглые, в каждом маленькая луна. — Которые люди не досмотрели. Проснулись раньше. Отвлеклись. Забыли. Здесь они растут.

Полина потрогала травинку.

Вспышка. Девочка на качелях — лет шести, может семи — качели летят вверх, выше деревьев, выше всего, девочка смеётся, внизу пёс бегает, лает, задрав морду в небо.

— Это чья?...

— Чья-то. Потеряна — значит, ничья. Вот и всё.

Полина отдёрнула руку. Травинка качнулась, свет погас.

— Зачем я здесь?

Мотылёк молчал. Так молчал, что Полина заметила: у мотыльков тоже бывают паузы. Тяжёлые. Как у людей, которые ищут нужные слова и не находят.

— В конце поля дерево. На нём один сон. Твой. Ты его потеряла давно — двадцать лет назад, может больше. Я точно не помню, цифры не мой конёк.

— И что мне с ним делать?

— Знаешь, забрать можно. Можешь не брать. Я просто проводник, агитировать не мой стиль.

Она шла дальше. Трава касалась ладоней — каждый раз вспышка. Полёт над морем. Рождество, запах мандаринов, мокрая шерсть. Какой-то поцелуй, подростковый, с привкусом дешёвой жвачки. Чужие сны, тёплые, никому не нужные. Полина старалась не останавливаться.

Дерево.

Оно было маленькое — ниже её яблонь в саду. Кривое. Кора серебристая, как берёза, но гладкая, без трещин, понимаешь? На ветках висели... не листья. Шары? Капли? Что-то стеклянное и одновременно мягкое, с кулак величиной. Внутри каждого светилось что-то.

— Который мой?

— Смотри сама.

Она смотрела.

Ниже остальных, почти у земли, на нижней ветке — один был не серебристый. Янтарный. Тёплый. Как мёд на солнце; как свет в окнах, когда едешь мимо чужих домов в декабре и хочется, чтобы там кто-то ждал. Хотя бы кто-то. Кого-то.

Полина протянула руку.

Шар был лёгкий, горячий. И она вспомнила.

Ей было пять. Или шесть — какая разница. Лежала в кровати, мама сидит рядом, читает сказку — какую-то, не важно, какая именно — и Полина засыпает, и в самый последний момент перед сном она знала. Абсолютно, стопроцентно знала, как знаешь, что небо наверху: всё будет хорошо. Не в смысле денег, здоровья, там ещё карьера какая-то. Нет. Просто всё. Целиком. Вообще.

Она потеряла это ощущение так давно, что не помнила даже, что оно было.

А сейчас — вот. В руке. Горячее.

— Я его могу взять?

— Ты уже взяла, — сказал мотылёк. — Всё. Я... пойду. Полечу. Хотя «пойду» звучит солиднее, согласись.

— Подожди. Как тебя звать?

— Мотылёк. Не усложняй.

Он поднялся вверх — к луне, и через мгновение стал точкой, потом исчез. Или слился с небом. Или звезда была с самого начала. Кто знает.

Полина стояла в поле босая (кеды потеряны где-то, неважно), с тёплым шаром в руке. Поле гасло. Травинки по одной — щёлк, щёлк — окна в чьём-то доме, когда все ложатся спать.

Она пошла назад. Тропинка ещё держалась, но края уже размывались. Забор стал деревянным, твёрдым. Дверь скрипнула.

Кружка на подоконнике. Чай совсем остыл.

Полина легла. Шар она положила на подушку рядом с собой — не катился, просто лежал, грел щёку. Закрыла глаза.

Утром подушка была пустая. Кеды у двери, сухие, чистые. За окном воробьи орали, мусоровоз ехал.

Но внутри — за рёбрами, слева, она проверила, приложила ладонь — было тепло. Тихое, спокойное, как свет в окнах чужих домов. Зимой. Когда едешь мимо и надеешься, что там тебя ждут.

Всё будет хорошо.

Вообще. Целиком. Всё.