Мясорубка, или Как я на общей кухне в котлетные короли выходил

Прогресс я, братцы мои, уважаю. Не на словах — на деле. Другой проживет весь век, как таракан за теплой плитой: что было при бабке, то и при нем, и доволен, как сыч в дупле. А я не таковский. Мне подавай движение. Хоть на вершок — да вперед.

И вот через это самое движение я прошлой осенью на всю квартиру и прогремел. На одной мясорубке. За одиннадцать рублей сорок копеек.

До той поры у нас на кухне мясо рубили дедовским манером. Сечкой. Было такое корытце — долбленое, липовое, Пал Егорыча покойной тещи еще, — и в нем весь коридор по очереди этой самой сечкой: тюк, тюк, тюк. С утра до вечера. Будто дятлы собрались на профсоюзное собрание.

Я терпел. Долго терпел.

А потом пошел и купил.

Принес, значит, домой. Чугунная, луженая, с винтом, с барашковой гайкой, с двумя решетками — одна погуще, одна пожиже. Ручку крутанешь — и фарш сам ползет, розовый, кудрявый, как из картинки журнала «Работница». Я ее привинтил к общему столу — струбцинкой, намертво — и сделал первые котлеты.

Запах, братцы мои, пошел по коридору такой, что из восьми комнат повысовывались восемь голов. И все глядят. И все, прямо скажу, завидуют. А я стою у плиты в майке, лопаткой переворачиваю и будто ничего, будто мне это дело привычное, будто я этими котлетами с самого рождения заведую.

— Это что ж, — говорит Дарья Степановна, — машинкой, что ли?

— Машинкой, — отвечаю небрежно. — Прогресс, Дарья Степановна. Сечку вашу пора в музей. Под стекло.

Тут бы мне и остановиться. На самой, значит, вершине. Но человек я идейный, меня на одних котлетах не удержишь.

Стал я мясорубку соседям давать. Но — с условием. Я, братцы, порядок люблю больше сытости. Завел тетрадку. В клеточку. И в ней графы: кто взял, когда взял, вернул ли барашек, промыл ли решетку от жил. Промыть — обязательно. Потому решетка — это сердце. Засохнет жила в дырочке — и все, конец культуре.

И повесил я над столом объявление. От руки. «Товарищи жильцы! Агрегат выдается под роспись. После пользования — мыть, сушить, винт не перетягивать». И подпись: «Ответственный».

Ответственным был я.

Кухня притихла. Ходят ко мне, как в контору. Распишется человек в тетрадке, возьмет агрегат, покрутит и несет обратно — чистенький, сухонький, и глядит виновато, будто не фарш делал, а казенную бумагу попортил. А я принимаю. Проверяю решетку на свет. Киваю. Хорошо, дескать. Свободны.

Один Пал Егорыч не сдавался.

Старик упрямый. Тюкал свою сечку в липовом корытце и в мою сторону даже не глядел. А раз остановился у объявления, прочел губами, покачал головой и говорит, вроде как сам себе:

— Железо, оно с характером. А дерево — оно безотказное.

Я на эту темную отсталость только усмехнулся. Про себя. Вслух неудобно — все-таки старик, тещино корытце, липа.

И вот подходит к Седьмому ноября. Праздник. Ко мне свояк обещался с женой, да еще сестра из Луги. Народу — шесть душ. А шесть душ, братцы, это вам не фунт изюму. Это котлет гора. И я, значит, с вечера засучил рукава.

Заложил мясо. Кручу. Хорошо идет. И тут — хрусть. Косточка, видать, попала, маленькая, с ноготь. Агрегат встал. Я — сильнее. Он — ни в какую. Я барашек подтянул — для надежности, чтоб, значит, с запасом. Еще поднажал.

И что-то внутри у него — щелк. Тихо так, вежливо. По-культурному.

Кручу — а ручка пустая ходит. Вал сорвало. Начисто.

Стою. Полночь. Магазины — где они, магазины, в полночь? Мясо на столе лежит розовое, доверчивое, а делать с ним нечего. Руками, что ли, его мять?

И пошел я, братцы мои. Через весь коридор. К Пал Егорычу.

Стучусь. Открывает в исподнем, щурится.

— Пал Егорыч, — говорю, и голос у меня, слышу, не свой, а какой-то сиротский, — а нет ли у вас… этого… корытца? И сечки?

Старик постоял. Поглядел. И ни словечка не сказал — вот что обиднее всего. Ни про музей, ни про прогресс, ни про стекло. Только сходил, вынес. Корытце липовое, тещино, и сечку — тюкалку эту самую, отсталую.

— Бери, — говорит. — Дерево, оно безотказное.

И вот сижу я в праздничную ночь на общей кухне и под собственным же объявлением «Агрегат выдается под роспись» рублю мясо сечкой. Тюк. Тюк. Тюк.

Как дед. Как прадед. Как весь темный, непросвещенный коридор до меня.

А наутро свояк котлеты похвалил. Пышные, говорит, вышли. С чего бы это они, говорит, у тебя такие?

Я промолчал. Что я ему скажу. Что котлеты — ручной работы? Что прогресс мой на одиннадцать рублей сорок копеек в праздничную ночь тихо щелкнул и сдох, а выручило меня липовое корытце покойной тещи соседа?

Нет уж. Пускай думает, что машинка.

Машинка, она доверия больше внушает.