Напрокат, или Как я на один вечер в барыни выходила
Красивой я была всегда. Не вызывающе — вызывающе красивыми бывают дуры, — а тихо, со вкусом. Так красива бывает хорошая брошь в закрытой шкатулке: вещь знает себе цену и ждет случая.
Случай вышел осенью. Племянница Лелечка выходила замуж.
Ресторан. На самой воде. Двести человек, арка из белых роз, ведущий в тесной бабочке, который называл нас «дорогие гости» таким голосом, будто продавал всем по дивану в рассрочку.
И я поняла страшное.
Надеть мне было нечего. То есть надеть-то было что — синее, проверенное, в котором я являлась и на юбилей Тамары Львовны, и, год спустя, на ее же похороны. А это, согласитесь, уже не платье. Это биография. Но Лелечкина свадьба требовала не биографии. Она требовала величия.
Вот тут мне и подвернулось одно приложение.
Платья там давали не насовсем — напрокат. Представляете? Берешь вечерний туалет на сутки, как берут лодку на пруду: покатался — верни. Три тысячи двести за день. Залог двадцать тысяч, но залог ведь возвращают; залог — это так, формальность, честное слово между приличными людьми.
Я выбрала изумрудное. В пол. Модель называлась «Фелиция» — и уже от одного этого имени делалось в груди щекотно, будто кто-то провел по ребрам гусиным перышком.
Привез его курьер в сером чехле, длинном, как гроб для очень тонкой особы. Я надела — и не узнала себя. В зеркале стояла не Антонина Сергеевна, пенсионерка, корректор на покое, а дама. Женщина с прошлым. С виллой, которой не было, и с драмой, которой тоже, слава богу, не было.
На свадьбе меня спрашивали про платье. А как же.
— Антонина Сергеевна, какая прелесть! Где брали?
И я, глядя куда-то поверх арки из роз, в туманную даль, отвечала небрежно:
— О, это? Милан. Случайно забрела в один бутик... сами понимаете.
Никто не понимал. Но все уважительно кивали. В Милане я, к слову, не была никогда. Самое дальнее — Анапа, да и то в восемьдесят девятом. Но «Фелиция» требовала Милана, и Милан был выдан.
А дальше началась служба.
Потому что платье, едва надетое, тут же забрало меня в полное свое подчинение. Сесть нельзя — помнется. Облокотиться нельзя. Кремовый салат — мимо, майонез есть враг изумрудного шелка. Соус к рыбе — и думать забудь. Я стояла у колонны прямая, как гвардеец на параде, и улыбалась, улыбалась, а внутри вела опись: не капнуло ли, не задели ли, не село ли пеплом от чужой искры бенгальского огня.
Лелечку, невесту, я, кажется, толком и не разглядела. Тост говорила — а сама косилась на подол. Горько-сладкое дело: быть на празднике и весь праздник сторожить саму себя.
И вот тут — она.
Из-за колонны, с другой стороны зала, выплыла дама. Дородная, в летах, из родни жениха. И на даме — «Фелиция». То же изумрудное. Тот же вырез. В пол.
В груди у меня что-то дернулось и перевернулось, как рыба в ведре.
Мы сошлись у окна. Медленно. Две изумрудные ладьи, идущие на абордаж.
— Какое у вас дивное платье, — проговорила она, щурясь. — Прямо один в один мое. Я свое, представьте, в Петербурге покупала. В бутике.
— А я в Милане, — отрезала я. — Так что это, душенька, совпадение чисто внешнее. Модели нынче все на одну колодку. Массовое производство. Увы.
— Увы, — согласилась она с достоинством линкора.
И мы разошлись, обе гордые, обе при своем Милане и своем Петербурге, обе — прямые, как две свечки, боящиеся капнуть воском.
А назавтра я поехала платье сдавать.
Девушка на пункте — молоденькая, в наушниках — приняла «Фелицию», разложила на свету и повела по подолу пальчиком. Остановилась.
— Пятнышко.
— Какое еще пятнышко. Я его на себе носила, как ребенка.
— Соус. Вот тут. По регламенту — химчистка деликатная. Четыре тысячи. Плюс пени за цвет, может не отойти.
В голове моей тоненько пискнуло. Соус к рыбе. Тот самый, которого я весь вечер в рот не брала, — а он, подлец, все-таки нашел меня. Должно быть, когда мы с той дамой расходились у окна. Две изумрудные ладьи, да.
Из залога в двадцать тысяч мне вернули одиннадцать. Девять ушло. Плюс три двести за сутки. Итого за один вечер величия я заплатила столько, что на эти деньги могла бы купить платье. Свое. Насовсем. И капать на него соусом до скончания века, никому не отчитываясь.
Пришла домой. Достала синее, проверенное. Повесила на видное место.
Стоит оно, скромное, в морщинках, пахнущее то ли юбилеем, то ли похоронами Тамары Львовны, — и глядит на меня с тихим укором верной старой прислуги, которую барыня сгоряча хотела рассчитать, да одумалась.
А «Фелиция» теперь, поди, катается на новой даме. На пруду-то лодок много. Все изумрудные.
Вставьте этот код в HTML вашего сайта для встраивания контента.