Невеста ждет до заморозков

Земля не любит, когда ее торопят.

Это первое, что понимаешь, если двадцать лет роешь колодцы. Дурак копает наобум, упирается в глину или в плывун — а плывун и человека утянет, и сруб проглотит, и мокрого места не оставит. А я землю слушаю. Приложу ладонь, разотру ком в пальцах, понюхаю. И знаю: тут вода близко, тут кости давние — конские, коровьи, — а тут просто пусто. Земля все держит в себе. И все помнит. Рассказывает только неохотно.

Кубань. Октябрь. Дожди зарядили такие, что чернозем стал как тесто — сапог вязнет по щиколотку, идешь и чмокаешь на весь белый свет. Хутор за лиманом, дворов на восемь, да и те повымерли; последний автобус до станицы уходит в четыре, и после — тишина, только камыш шуршит да собаки где-то за версту брешут в две глотки.

Наняла меня вдова. Зинаида Прокофьевна. Баба крупная, кость широкая, ладонь — моей вдвое; такая, если обнимет, ребра хрустнут. Улыбчивая. Радушная до приторности.

— Колодец мне новый нужен, — сказала. — У свинарника. Старый-то завонял, вода будто ржой отдает.

Платила щедро, вперед, не торгуясь. И кормила — Господи, как кормила. Борщ с пампушками, сало розовое, компот из терна, самогон-первач, от которого в голове колокола. Я и не помню, чтоб меня так привечали. Даже насторожился: с чего бы?

В горнице у нее на комоде стояла радиола, а рядом — стопка писем. Аккуратная, ленточкой перевязанная. Пока хозяйка на дворе гремела ведрами, я — не удержался, каюсь — глянул. Письма от мужчин. «Дорогая Зинаида, прочел ваше объявление в газете и решился написать…» «…я вдовец, при деньгах, ищу спокойную пристань на склоне лет…» «…выезжаю к вам в субботу, встречайте, деньги на сберкнижке сниму все…»

Много писем. Очень много. И почерки разные, а конец у всех историй, чую, один.

— Женихи мои, — сказала она за спиной, и я аж подпрыгнул. Стояла в дверях, вытирала руки о фартук, улыбалась. — Пишут да ездиют. Один погостит, другой. Да только не приживаются. Уедут искать долю получше — и с концами. Неверный нынче мужик пошел, колодезник. Ненадежный.

Радиола хрипела «Что такое осень — это небо, плачущее небо под ногами». Шевчук выводил тоскливо, а за окном и правда небо плакало в лужи, и в тех лужах разбивались птицы с облаками.

Копал я у свинарника. Свиньи — жирные, гладкие, отъетые на диво для нищего хутора — толклись у изгороди и глядели на мою работу как-то… осмысленно. Не люблю свиней. Свинья, она ведь всеядная. Свинья все съест.

На второй сажени лопата звякнула.

Пуговица. Латунная, с якорем — с флотской шинели. Я обтер ее, сунул в карман, копнул дальше. Часы карманные, «Молния», крышка вмята. Планка орденская, выцветшая. Сапог. Хромовый сапог, добротный, а в сапоге — то, чему в земле у свинарника взяться неоткуда, кроме как из живого прежде человека.

Я сел на край ямы. Дождь лил за шиворот. А я сидел и складывал в уме: письма, чемоданы, сберкнижки, женихи, что «уехали и не пишут». И свиньи. И глина, что все держит и все помнит.

В дом я вернулся тихий. Она уже стол накрыла — по-праздничному, с холодцом.

— Умаялся, соколик? Выпей вот, согрейся. Заночуешь у меня, куда ж на ночь глядя, автобуса все одно нету.

Самогон я вылил под стол, пока она отвернулась. Улыбался, кивал, хвалил холодец. А сам смотрел на ее руки — широкие, красные, сильные, — и на топор у печки, которым она давеча так ловко полено развалила, одним махом, будто спичку.

Ночью я не спал. Лежал на печи, слушал. И дождался: скрипнула половица. Еще. Она шла ко мне через горницу — тяжело, не таясь уже, — и в руке у нее что-то было, я по звуку понял, по тому, как воздух свистнул.

Я ждать не стал. Как был, в одном исподнем, — в окно, головой вперед, в грязь, в чмокающий чернозем. Бежал через баштан, падал, поднимался, а сзади — ее голос, ласковый до жути:

— Куда ж ты, женишок? Я ж тебя не докормила! Все убегают, все… а куда бежать-то? Кругом лиман да ночь!

До станицы двенадцать верст. Я их одолел до рассвета — босой, в исподнем, черный от грязи. В милиции меня приняли за пьяного, потом за сумасшедшего, потом — за свидетеля.

Когда доехали до хутора, хутор горел. Полыхал так, что зарево видали из станицы. Свинарник, дом, сараи — все. А в пепелище нашли обгорелое женское тело без головы. Головы не было. И зубов не было, чтоб опознать. Следователь молодой все повторял: «Ну вот, сама и сгорела, дело закрыто». А старый, что войну прошел, покачал головой и сказал тихо: «Баба такая себя жалеть не станет. Другую бабу сожжет, а сама — ищи-свищи».

Свиней, кстати, в пожаре не нашли. Ни одной. Как сквозь землю.

А года через три мне сосед показал газету. В самой последней колонке, где «познакомлюсь для серьезных отношений», стояло объявление. Слово в слово то же. «Вдова, хозяйка крепкая, ищу надежного спутника. Одиноких, при средствах, прошу писать. Встречу, приголублю».

Другой район. Другой хутор.

Тот же почерк.