Невпопад, или Как я через одну умную машину сам себя выдал

Колонку в дом принесла жена. Я бы не принес.

Я к говорящим предметам отношусь с опаской: раз вещь разговаривает — значит, и слушает. А раз слушает — значит, доносит. Кому? А кто ж их разберет, братцы. Но доносит.

Поставили ее на холодильник. Черная шайба, синий глазок. «Теперь, — говорит жена, Валентина Павловна, — у нас в доме будет второй умный человек». На слове «второй» она, между прочим, эдак нажала. Я смолчал. Но запомнил.

Звали шайбу Алиса.

Первую неделю я к ней не подходил — обходил, как лужу. А потом любопытство привязалось. Оно ведь, любопытство, хуже насморка: пристанет — не отдерешь. Стою как-то на кухне один, чайник шумит, и я вполголоса, небрежно, будто мне и не интересно вовсе:

— Алиса, какая завтра погода?

А она мне бодро, звонко:

— Записываю вас к терапевту на четверг, десять сорок.

Я аж чайник выронил. То есть не выронил, но дернулся.

— Какой терапевт? Погода!

— Не нашла контакт «Погода» в вашей книге. Позвонить Гоше-электрику?

Вот с этого, братцы мои, у нас и завертелось.

Понимаете, штука она была не то чтобы глупая. Она была невпопадная. Спросишь одно — ответит другое, да с таким видом, будто именно этого ты всю жизнь и добивался. Просишь выключить свет в коридоре — включает «Ласковый май». Спросишь, сколько времени, — рассказывает анекдот про тещу. Причем анекдот, надо отдать ей должное, всегда один и тот же и всегда несмешной.

Жена, однако, в ней души не чаяла.

— Это, Коля, потому что ты с ней грубо. Она чувствует.

— Чего она чувствует? Это шайба.

— А ты попробуй ласково.

Я попробовал ласково. «Алисочка, — говорю, — миленькая, поставь, будь добра, что-нибудь тихое». Она подумала — она всегда сначала думает, глазок крутит — и объявляет на весь дом: «Ставлю будильник на три ночи». И поставила. И, что характерно, он сработал.

Ну да не о том речь.

Подошел день рождения Валентины. Круглый — не буду говорить какой, дама все-таки. Созвали гостей: сестра ее с мужем, соседи Кукушкины, да Зинаида Марковна с шестого, которая все про всех знает раньше самих про всех. Стол накрыли — залюбуешься. И я, грешным делом, решил в тот вечер быть на высоте. При гостях, при жене — блеснуть, значит, широтой натуры.

А широту, братцы, я себе загодя подготовил. Дешевую.

За неделю до того я той же Алисе — тихонько, ночью, чтоб жена не слыхала, — надиктовал заказ. Букет. «Найди, — шепчу, — самый недорогой, лишь бы к дате доставили». Она, против обыкновения, поняла все с первого раза. Единственный раз в жизни поняла. Запомните это, братцы, — оно нам еще аукнется.

И вот вечер. Гости за столом. Салаты сияют. Я встаю с бокалом — то есть с рюмкой, — приосанился.

— Дорогая Валентина Павловна! — говорю. — Двадцать восемь лет ты со мной делишь и радость, и...

— Двадцать девять, — поправляет из-за стола сестра.

— И двадцать девять, — говорю, не сбиваясь. — И вот в знак...

Тут курьер в дверь. Букет. Розы — три штуки, чахленькие, но издали ничего, сойдут. Валентина ахнула, прижала к груди. Гости зааплодировали. Я сижу именинником — хоть и не мои именины.

И надо же было Зинаиде Марковне встрять. Она всегда встрянет.

— Валечка, а спросите вашу помощницу, к чему нынче цветы дарят? Она, говорят, все знает.

Валя, довольная, раскрасневшаяся:

— Алиса! Что скажешь про эти розы?

И вот тут, братцы мои, машина эта — которая полгода не могла отличить погоду от терапевта, которая на «выключи свет» пела «Белые розы», — вот тут она вдруг ответила. По делу. В самую точку. Впервые за все знакомство.

— Заказ выполнен, — говорит она ласково, с чувством. — Букет «Эконом-настроение», три розы, сто девяносто девять рублей, доставка бесплатно от четырехсот, добрано влажными салфетками. Повторить заказ?

Тишина.

Такая тишина, братцы, что слыхать было, как у Кукушкина в тарелке огурец кисло молчит.

Валя медленно опустила букет. Посмотрела на розы. Потом на меня. Потом опять на розы — будто пересчитывала, все ли сто девяносто девять рублей на месте.

— Влажными салфетками, значит, добрал, — говорит.

— Валечка, — говорю, — это машина. Она же невпопад. Ты сама говорила — она глупая!

— Вот именно, Коля, — отвечает жена ровным таким, страшным голосом. — Целых полгода глупая. А как про тебя правду сказать — так поумнела.

Зинаида Марковна на шестом этаже про этот вечер, я думаю, до сих пор рассказывает. С подробностями, которых и не было.

Колонку я, конечно, с холодильника снял. Отнес на балкон, к лыжам. Пусть там погоду терапевту рассказывает — на морозе.

А розы, между прочим, простояли одиннадцать дней. Крепкие оказались, за сто девяносто девять-то. Дольше, чем моя репутация в этом доме.