Он написал гимны и Индии, и Бангладеш. Почему это никого не смущает?

Восемьдесят пять лет назад, седьмого августа, в калькуттской духоте умер человек, ставший официальным автором государственных гимнов сразу двух государств. Причём государств, которые потом воевали друг с другом. Совпадение? Не совсем — но об этом чуть позже.

Рабиндранат Тагор. Бенгалец, брамин, помещик, композитор, художник — список можно продолжать абзацами, но проще сказать так: этот человек умудрился прожить восемь жизней в одной, и ни одна из них не была скучной. В 1913-м он получил Нобелевку по литературе. Первым не-европейцем в истории премии. Шведская академия, надо признать, слегка опешила — стихи-то переводные, автоперевод самого Тагора с бенгали на английский, сделанный второпях перед поездкой в Лондон. И тем не менее сработало.

Странно, правда?

А странно то, что сборник, за который дали премию — «Гитанджали», «Жертвенные песни», — вообще не задумывался как литературное событие мирового масштаба; Тагор писал их как молитвы, местами наивные, местами пугающе прямые, обращённые то ли к богу, то ли к смерти, то ли — чего уж там — к самому себе, и когда Уильям Батлер Йейтс, прочитав рукопись, разрыдался в поезде (да, буквально разрыдался, есть свидетельства), стало ясно: индийская поэзия перестала быть экзотикой для колониальных чиновников.

Дальше — интереснее. В 1916 году выходит роман «Дом и мир» («Ghare Baire»). О чём он? На первый взгляд — любовный треугольник: муж, жена, друг семьи. На деле — жестокий разбор национализма как идеологии, способной ломать людей не хуже колонизаторов. Тагор писал это на фоне движения свадеши — бойкота британских товаров, — и вместо того чтобы петь дифирамбы борьбе за независимость, он вдруг спросил: а что, если патриотизм — это просто новая форма насилия, только с флагом вместо дубинки?

Индию такое не обрадовало.

Роман до сих пор вызывает споры (в 1984-м Сатьяджит Рэй снял по нему фильм, и споры вспыхнули с новой силой) — потому что Тагор фактически предупреждал: слепой национализм пожирает тех, кто его придумал. Спустя век, глядя на любую точку на карте — хоть Дели, хоть Москву, хоть Вашингтон, — трудно не признать: старик как в воду глядел. Мерзкий холодок пробирает, когда читаешь этот роман сейчас, зная, чем заканчиваются подобные истории в реальности.

Ещё один роман, «Гора», 1910 год — про молодого индуса-националиста, который в финале узнаёт, что он вообще-то ирландец по крови, найденный и усыновлённый во время восстания сипаев. Кастовая система, религиозная идентичность, вся эта конструкция «кто здесь свой» — рушится одним поворотом сюжета. Тагор обожал такие удары под дых.

В 1919-м случилась Амритсарская резня — британские войска расстреляли безоружную толпу в Джаллианвала-Багх, погибли сотни людей. Тагор, на тот момент рыцарь Британской империи (да, у него был титул), написал вице-королю письмо и вернул рыцарство. Просто взял и отказался. Не митинговал, не жёг флаги — написал вежливое, ледяное письмо чиновнику и вышел из игры.

А теперь про гимны, которые обещал. «Джана Гана Мана» — гимн Индии, написан Тагором в 1911-м. «Амар Шонар Бангла» — гимн Бангладеш, тоже его текст, тоже его мелодия. И это не всё: гимн Шри-Ланки написала ученица Тагора, Ананда Самаракун, вдохновлённая напрямую его музыкальной школой в Шантиникетоне. Три государства, три гимна, один автор (ну, почти один). При этом Индия и Бангладеш — страны с кровавой историей раздела и войны за независимость 1971 года. Поэт, певший о единстве человечества, невольно оказался автором саундтрека к разводу.

Шантиникетон — отдельная история; Тагор основал там университет Вишва-Бхарати, где занятия проходили под открытым небом, без стен, без звонков, без привычной муштры. Идея была простой до неприличия: ребёнка ломает не природа, а система. В 1930 году в этот же Шантиникетон приехал Альберт Эйнштейн, и они спорили — час за часом — существует ли реальность независимо от человеческого сознания. Эйнштейн настаивал на объективной истине. Тагор — на том, что красота и правда рождаются только в присутствии человека. Ничья, если что. Записанный диалог до сих пор изучают на философских семинарах, и до сих пор никто толком не понял, кто победил.

Зачем это всё нам, живущим спустя восемьдесят пять лет после его смерти? Затем, что каждый его тезис — против слепого национализма, против системы образования, ломающей детей ради дисциплины, против разделения людей на своих и чужих — звучит сегодня даже острее, чем в 1941-м. Мир снова спорит о границах. Снова делит людей по паспортам. Снова путает патриотизм с ненавистью к соседу. А Тагор — умерший старик с седой бородой на выцветших фотографиях — как будто наблюдает за всем этим с лёгкой, усталой иронией: ну что, опять?

Он не дожил до раздела Индии в 1947-м — шесть лет не дотянул. Возможно, к счастью для него. Возможно, к сожалению для нас: не осталось никого, кто мог бы сказать вслух то, что он написал ещё в «Доме и мире» — задолго до того, как это стало очевидным для всех остальных.