Отбой, или Как я телевизору права качал, а он мне — крем от морщин

Есть люди, братцы мои, которые к телевизору относятся спокойно. Надоело — щелкнул, и погас экран, и весь сказ. Совесть у такого ровная, как крышка от кастрюли. А я не таковский. Ежели мне зять на семидесятилетие агрегат подарил, да не простой, а «умный», за сорок одну тыщу с копейками, то это уже не телевизор, а, можно сказать, испытание всему моему характеру.

Подарил и уехал. Повесил на стену, ткнул куда-то пальцем — засветилось. «Все, Петрович, живи культурно». И укатил в свой город. А я остался. С этой стеной.

Неделю жили мирно. Я его смотрел, он меня. Кино там всякое, футбол, барышня одна про погоду. Хорошо. А в четверг вечером решил я спать лечь. Часов, значит, в десять. Взял пульт — красная кнопочка сверху, круглая, как положено. Нажал.

И вот тут, братцы, все и завертелось.

Экран не погас. Экран, наоборот, обрадовался. Выскочила на нем девица — молодая, гладкая, вся будто с обложки — и давай меня агитировать. «Крем ночной, — говорит, — восстанавливающий! Против морщин! Всего девятьсот девяносто девять!» И лицо свое ко мне тянет, здоровенное, во всю стену. Морщин у ней, к слову, и в помине нет. А крем — есть.

Я опять на кнопку. Тык.

Девица пропала. Обрадовался я рано. Вместо нее — котлеты. Замороженные, в коробке, крутятся, паром исходят. «Доставка за пятнадцать минут!» Пятнадцать минут. А мне спать надо.

Тык-тык-тык.

Паром сменился санаторием. Пальмы, бассейн, дед в халате плавает — довольный, будто ему этот санаторий бесплатно достался. «Скидки пенсионерам!» Мне, стало быть. Намекают.

Сел я на диван. Положил пульт на колено. Думаю: спокойно, Петрович. Ты человек. А это — машина. У тебя семьдесят лет за плечами, война отца, две пятилетки, вон медаль «Ветеран труда» на комоде пылится. А у него что? Провод да стекло.

Стал я кнопки изучать. Их там штук сорок. С загадками. Одна — домик, другая — стрелочка кругом, третья вовсе — три черты, будто кто-то забор чертил да передумал. Ни одной путевой. Ни одной, чтоб честно написано: «выключить и не морочить голову старому человеку».

Нажал домик. Домик привел меня в какое-то меню. Синее, длинное, с полочками. На полочках — опять кино, опять сериалы, и в самом низу, мелко-мелко: «Реклама. Приобрести подписку — отключить». Отключить. За триста рублей в месяц. Вон оно как. Хочешь тишины — плати. Тишина нынче, братцы, товар.

А я платить не буду. Из принципа. Я за свою тишину сорок один год у станка отстоял.

Позвонил зятю. Одиннадцать вечера. «Валера, — говорю, — твой агрегат не гаснет». Валера зевает. «Петрович, кнопку зажми и держи. Секунд пять». Держу. Считаю вслух: раз, два, три, четыре, пять. Держу. Экран моргнул — и выдал мне зубную пасту. С блеском. «Валера!» А Валера уже трубку положил. Спит Валера. Ему завтра на работу, культурному человеку.

Остался я один. Против стены.

Ну и — закусил я удила. Есть у меня, братцы, такая черта: как упрусь — хоть кол на голове теши. Раз ты, железяка, со мной по-хорошему не хочешь — будем по-плохому. Пошел на кухню, принес табуретку. Полез искать провод — где он там в стену воткнут. А провод, зараза, спрятан. Хитро проведен, под плинтус, за шкаф. Не подберешься. Умные люди делали. Специально, поди, чтоб дед не выдернул.

Стою на табуретке в исподнем. Полдвенадцатого. За окном тьма. А со стены на меня — крем, котлеты, санаторий, паста, снова крем. По кругу. Весело им там. Хоровод устроили.

И вот тут, братцы, накатило на меня. Стою я, значит, в темноте, на табуретке, а эта гладкая девица мне в двадцатый раз про морщины толкует — молодая, красивая, и нет ей до меня, старого, ровно никакого дела. Ей бы только крем свой всучить. И такая меня взяла тоска. Не злость даже — а вот именно тоска. За всю мою жизнь. За станок. За медаль. За то, что дожил я до седых волос и стою теперь ночью перед стеклом, и стекло меня не слушает.

Сел я обратно на диван. И — махнул рукой. Ладно, думаю. Пущай светит. Отвернусь и усну.

Отвернулся. Лежу. А оно светит в затылок. И бормочет. Про доставку, про скидки. Уснуть — никак. Лежу, слушаю про эти котлеты. Пятнадцать минут, пятнадцать минут. Полночь. Час.

А в два — не выдержал. Встал, взял с комода одеяло, что покойница-мать вязала, шерстяное, тяжелое. И накрыл им телевизор. С головой. Как покойника. Как попугая на ночь накрывают, чтоб замолчал.

И — знаете что? Замолчал. Свету не стало. Тьма. Тишина.

Лег я, укрылся вторым одеялом и заснул счастливый, как дите. Победил.

А утром приехал Валера — забыл что-то. Заходит, а у меня на стене — горб под старым одеялом, и одеяло чуть светится изнутри, и оттуда, глухо, будто из могилы: «...крем ночной... против морщин...» Всю ночь, стало быть, работал под одеялом. Не выключился. Просто я его не видел.

Валера постоял. Подошел. Одним пальцем откинул уголок одеяла, ткнул куда-то сбоку — и погасло. Тихо. Насмерть.

«Петрович, — говорит, — тут сзади кнопочка. Маленькая. Настоящая».

Сзади. Настоящая. Всю ночь она там была, братцы. Пока я перед агрегатом права качал да гордость свою выставлял — она сзади сидела, скромная, и меня, старого дурака, дожидалась. Так вот всегда с нами: гордость — спереди, во всю стену, а правда — сзади, с ноготок, и молчит, покуда ее не найдешь.