Папироса, или Как я целую зиму в независимые женщины курила

Независимостью своей я дорожила всегда. Тихой, внутренней — той, которую никто кругом не замечал, а я носила ее в себе, как брошку под воротником: вещь дорогая, но спрятанная так, что и не видно.

Другая женщина весь век проживет при муже, при самоваре, при вязанье — и довольна, как кошка на теплой крышке. А я не такова. Мне мало было жить. Мне надо было жить передовой.

И вот однажды все решилось. За чаем.

У Лидии Карловны, в среду. Аркадий Львович — инженер, с висков седой, — говорил красиво, с паузами, и все за столом замирали, когда он брал паузу, будто и паузу эту полагалось уважать наравне с ним самим.

— Женщина будущего, — сказал он и помолчал (мы замерли), — свободна. Она курит. Она не краснеет. Она, господа, как на Западе.

Тут он посмотрел — не на меня, вообще в пространство. Но мне почудилось, что в пространстве была и я.

Домой я шла пешком. Снег, фонари, все как полагается. А в голове одно, одно, одно: курит. Не краснеет. Как на Западе.

Папиросы я купила назавтра. «Ира», коробка — рубль с чем-то, уж и не помню. Приказчик глянул на меня косо, но завернул; видно, решил — для супруга.

Дома заперлась.

Первая папироса... нет. О первой я рассказывать не стану. Скажу лишь, что кашляла я так, что Пелагея Фоминишна снизу застучала в потолок шваброй и прокричала сквозь пол: ежели я помираю, так чтоб помирала потише, у нее дети спят.

Я не померла. Я стала учиться.

Дело, доложу вам, оказалось тонкое. Это снаружи просто: сунул, зажег, сиди богиней. А на поверку — целая наука, не хуже французского. Как держать. Куда при этом глядеть. Как стряхивать пепел — небрежно, но чтоб не мимо. И главное — лицо.

Лицо должно быть такое, будто тебе все решительно наскучило. Будто ты свободна давным-давно, и куришь не оттого, что учишься, а оттого, что весь мир тебе прискучил еще в прошлом сезоне.

Лицо не выходило. Выходило, как у человека, которому едким дымом ест глаза. Потому что едким дымом и ело.

Три недели. Каждый вечер, при запертой двери, перед трюмо. Пелагея Фоминишна притерпелась и стучать перестала. А муж полагал, что я пишу письма дальней родне, и был доволен, что я при тихом, безобидном деле.

К февралю я могла. Держала — небрежно. Стряхивала — мимо пепельницы ровно настолько, насколько требует изящество. И лицо наконец сделалось. То самое: мне-все-наскучило.

Я была готова. Женщина будущего. Оставалось пустое — чтоб будущее на меня взглянуло.

Случай вышел скоро. Тот же салон у Лидии Карловны, вечер с пирогом и музыкой.

Вечер был в полном разливе. Пирог, свечи, духота; Сонечка за роялем мучила Шопена, а Шопен терпел.

Я выждала. Сразу нельзя — сразу это уже не свобода, а демонстрация. Я выждала, покуда разговор не взошел на высокое, и тогда — спокойно, словно между прочим, — достала коробку. Зажгла.

И, боже мой, как же это вышло! Запястье само легло куда надо. Дым потек вверх тонкой ленточкой. Я откинулась. Лицо — то самое. Я чувствовала на себе взгляды и несла их, как корону.

И тут вошел Аркадий Львович.

Не один.

Под руку с ним — девица. Беленькая, лет девятнадцати, вся будто из сахарной ваты. Леночка. Невеста, как после выяснилось.

Леночка повела носиком, уловила дым, кашлянула — тихонько, в кружевной платочек, — и пролепетала:

— Ах, я не выношу... у меня от этого голова...

И покачнулась.

Аркадий Львович подхватил ее под локоть с таким лицом, точно ловил падающего с неба ангела.

— Вот, господа, — молвил он нежно и, разумеется, с паузой, — вот она, истинная природа женщины. Нежность. Хрупкость. А эту грубую моду курить я, признаться, в дамах не выношу. Есть в ней что-то... провинциальное.

Пауза.

Все посмотрели на меня.

Я сидела с папиросой. Дым все шел вверх — красиво, тонкой ленточкой, будь он неладен. Деться было некуда. Загасить теперь — значит признаться во всем. Не гасить — сидеть провинциалкой при всем честном народе.

Я не загасила.

Полная дама в лиловом, что сидела рядом, наклонилась ко мне и шепнула тепло, по-матерински:

— Вы не убивайтесь, душенька. Это от нервов. У меня золовка тоже курила — от нервов. Полгода брому попила — и как рукой.

Вот и вся моя независимость.

Домой я опять шла пешком. Снег, фонари. Та же дорога, да я уже другая.

Курю я, к слову, и по сей день. Назло. Больше, правда, ни для чего: до Запада я так и не доехала, будущего на мне никто не женил, а бром пить из одного только принципа не стала.

Одно скажу твердо: держу небрежно. Этого у меня уже не отнять.