Пауэрбанк, или Как я казенную батарейку по всему городу выгуливал

Современным человеком я, братцы мои, числюсь давно. Тихо, без хвастовства. Другой до седых волос доживет и все по старинке: мелочь в кошельке, зарядка в кармане мотком, как удавленник в сумке. А я не таковский. Я кнопку уважаю. И вот через эту самую современность я прошлой осенью и прогремел. На одной чужой батарейке.

Сижу, значит, в кофейне. Кофе сто восемьдесят рублей, между прочим, и, скажу вам честно, дрянь. Жидкий. Но я не про кофе.

Гляжу — телефон у меня при смерти. Четыре процента. А мне еще внучке звонить, что картошку привез. И тут официантка, девица лет двадцати, вся в наушниках, показывает пальчиком в угол: там, говорит, станция. Берите пауэрбанк, заряжайтесь.

Подхожу. Стоит такая тумбочка, вроде автомата с газировкой, а в ней эти батарейки торчат рядком, как патроны в обойме. Я приложил телефон, пикнуло, и мне в ладонь — хлоп — выезжает кирпичик. Черненький, увесистый. «Первые тридцать минут бесплатно, — пишет, — далее двенадцать рублей в час». И для порядку блокирует на карте залог. Тысячу девятьсот.

Братцы мои. Тысячу девятьсот за то, чтоб телефон покормить. Ну да бог с ним, думаю, залог же вернут. Я человек аккуратный. Я за полчаса управлюсь.

Управился бы. Кабы не свояк.

Свояк позвонил. И давай про рыбалку — где брал, на что брал, какого леща упустил. Полчаса. Сорок минут. Я уж и слушать не слушаю, я на часы гляжу. Счетчик-то тикает. Двенадцать рублей в час — это, казалось бы, тьфу. Но принцип! Я ж бесплатно собирался.

Бросил свояка. Пошел сдавать.

А тут, братцы, и началась наука.

Подхожу к тумбочке — а все гнезда заняты. Торчат чужие кирпичики, и моему места нет. Что ты будешь делать. Официантка плечами жмет: идите, мол, на другую станцию, их по городу тыщи. В приложении, грит, карта.

Открыл я карту. Батюшки. Точек — что звезд на небе. Пошел к ближней.

Ближняя — в аптеке. Прихожу — а станция другая. Другая, понимаете, фирма. Желтая. А моя — синяя. И желтая мой синий кирпич не принимает, хоть ты тресни. Стоят рядом две тумбы, как два управдома, и одна на другую — ноль внимания.

Пошел к синей. Синяя — через три квартала, в торговом центре. Иду, кирпич в кармане, греет бочок, а в телефоне нет-нет да моргнет: «аренда продолжается». Знаю я, что продолжается. Спасибо, что напомнил.

Дошел до торгового. Станция синяя, моя, родная. Все гнезда забиты.

Тут, братцы, во мне что-то дернулось. Вроде рыбы на крючке. Я уж не про внучку думаю, не про картошку. Я про батарейку думаю. Я ее, проклятую, по городу вожу, как няньку чужого ребенка: и бросить нельзя, и приткнуть некуда.

Четвертая станция. Пятая. Одна на ремонте, другая в закрытом кафе за стеклом — вижу гнезда пустые, а дверь на замке, и внутри темно. Стою, как дурак, носом в витрину упершись. Мимо люди идут, косятся.

А время-то идет. Час. Два. Три.

И вот стою я посреди вечернего города, в руке чужой кирпич, и считаю. Двенадцать на три — тридцать шесть. На четыре — сорок восемь. Это я еще легко отделался. А сел бы телефон совсем — и залог бы заморозили. Тыщу девятьсот!

И тут меня, братцы, как обухом.

Телефон-то.

Телефон, из-за которого вся катавасия, — он же сел. Начисто. Пока я по карте станции высматривал, по улицам шарил, приложение дергал — он всю эту беготню на себе и вывез. Батарейку я в руке грею горячую, полную, а звонить не с чего. Черный экран.

Выходит, братцы: взял я заряд, чтоб телефон оживить, — а угробил телефон, покуда заряд обратно пристраивал. Накормить хотел, а уморил.

Сдал я его только назавтра. Утром. У той же первой кофейни, спозаранку, пока гнезда пустые. Пикнуло. Приняло. Списало — девятьсот сорок рублей.

Девятьсот сорок. Я после в магазин зашел — такой же кирпич, новенький, свой собственный, навсегда — семьсот десять. Лежит на полке, улыбается.

А внучка потом спрашивает: дед, чего не позвонил-то про картошку? Телефон, говорю, сел. Так ты ж, грит, как раз у зарядки сидел.

Сидел, внучка. Вот то-то и оно, что сидел.