Переговорный пункт, или Как я весь двор через себя пропустил

Есть люди, братцы мои, которые к сломанному домофону относятся спокойно. Не звонит — и не звонит. Курьер сам как-нибудь просочится, за кем-нибудь в дверь юркнет, дело житейское. А я не таковский. Ежели у нас на весь подъезд одна железная коробка отказала, то это уже не коробка, а, можно сказать, брешь. Дыра в обороне. И кто-то ее должен собой заслонить.

Ну я и заслонил.

Началось-то с пустяка. В субботу с утра домофон захрипел, пискнул на прощанье синеньким и помер. Трубка молчит, кнопки западают. Я вниз спустился — а там уже картина. У двери топчется молодой человек в желтой куртке, короб на нем, как на верблюде, и в телефон свой кричит:

— Абонент трубку не берет! Я звоню, звоню!

— А ты, — говорю, — милый, не в трубку кричи, ты в народ кричи. Тут связь надежнее.

И вот, братцы, с этой минуты во мне будто щелкнуло. Вынес я из квартиры табуретку. Сел у самой двери, подпер спиной, чтоб не захлопнулась, — и превратился, можно сказать, в переговорный пункт. В живой домофон.

Курьер называет квартиру — я задираю голову в лестничный пролет и объявляю на весь подъезд, как диктор:

— Сорок вторая! К вам пришли! Спускайтесь, ваш плов стынет!

И ведь спускаются. Идут по лестнице, благодарят. А я сижу, принимаю следующего.

Гордость меня взяла — не поверите. Сижу этаким начальником узла связи. Одного курьера с самокатом придержал: «Ты, — говорю, — куда без очереди? Пицца раньше пришла, встань за пиццей». Тот было заспорил, да куда там. У меня порядок. У меня система. Я даже блокнотик завел — из кухни прихватил, где жена расходы пишет, — и в него карандашиком отмечаю: кому чего несут. Для отчетности.

Народ, между прочим, оценил. Соседка с третьего, Вера Пална, спускаясь за своими роллами, аж прослезилась: «Вот, — говорит, — Николай Степаныч, побольше бы таких неравнодушных». Я скромно рукой махнул. Но внутри, признаюсь, запело.

К обеду я вошел в самый, что называется, азарт. Я уже не просто выкликал — я консультировал. «Восьмая квартира? Это вам на второй, там звонок не работает, стучите ногой, они глухие». Курьеры меня зауважали. Один даже кофе предложил из термоса. Я не взял — при исполнении.

Часа, стало быть, три просидел. Или четыре — кто считал. Спина затекла, шея от задирания одеревенела, а я сижу, держу оборону. Как маяк.

И вот подкатывает к двери курьер. Солидный такой, обстоятельный, короб большой. Смотрит в телефон, потом на меня.

— Заказ, — говорит, — на Николая Степановича. Сорок первая.

А сорок первая — это, братцы, я и есть.

Я приосанился. Вот, думаю, справедливость: весь день чужое добро распределял, дай и мне мое честно вручат, при всем народе, при полной, можно сказать, гласности.

— Я, — говорю, — Николай Степанович. Давай, милый, сюда.

Он короб раскрыл, накладную развернул и, как я весь день делал, — громко, на весь двор, для отчетности:

— Полу-ча-ем! Кальсоны утепленные, с начесом, байковые, три пары! И грелка резиновая для поясницы! Распишитесь.

В подъезде стало тихо. Как в церкви.

Вера Пална на площадке замерла с роллами. Курьер с самокатом, которого я за пиццу задвинул, хмыкнул в кулак. А я сижу на своей табуретке, весь двор через меня прошел, и деваться некуда — брешь-то я собой заслоняю.

Взял я эти три пары. Расписался.

И тут, откуда ни возьмись, спускается по лестнице электрик Гена. С сумкой, отверткой поигрывает.

— Дядь Коль, — говорит, — а домофон-то я еще в полдвенадцатого починил. Работает. Я гляжу, вы тут сидите, объявляете — ну, думаю, человек для интересу. Не стал мешать.

В полдвенадцатого. А я, братцы, до четырех оборону держал.

Весь дом, стало быть, звонил себе спокойно в исправный домофон. А ко мне спускались так, из вежливости. Чтоб старика не обижать.

Вот и вся моя служба. Заслонил я брешь, которой уже и не было, — зато байковыми кальсонами прославился на три поколения вперед.

Теперь, как мимо иду, Вера Пална кивает: «С начесом-то не жарко, Николай Степаныч?»

Не жарко, милая. В самый раз.