Перевес, или Как я на базаре справедливость взвешивал

Есть на свете люди, которые ходят на базар за провизией. А я ходил за справедливостью. И это, доложу вам, занятие куда более убыточное.

Служил я тогда бухгалтером в артели «Красный обувщик» и цифру уважал больше жены. Жена это, кстати, чувствовала. Но речь не о ней.

Пришел я как-то в воскресенье на колхозный рынок за маслом. Топленое, желтое, в глиняной макитре — стоит продавщица, Марья Спиридоновна, крупная такая женщина с руками, как две буханки, и весы у нее чашечные, на цепочках, а рядом коробочка с гирьками. Все, казалось бы, честь по чести.

— Полкило, — говорю, — будьте любезны.

Положила она масла на чашку, кинула гирьку, стрелка качнулась, замерла. «Ровно», — говорит. И заворачивает.

А я гляжу на эту стрелку — и что-то во мне дернулось. Как поплавок, когда рыба еще не клюнула, а только принюхивается. Показалось мне, братцы, что стрелка-то не до конца дошла. На волосок недостала. На один малюсенький, паршивенький волосок.

Другой бы махнул рукой. Другой — но не бухгалтер.

— Позвольте, — говорю я вкрадчиво, тем самым голосом, каким прокурор спрашивает подсудимого про его детство. — А стрелочка-то у вас недобрала.

Марья Спиридоновна посмотрела на меня, как корова на трамвай — с недоумением, но без злобы.

— Где ж недобрала, гражданин? Ровнехонько.

— А вот пойдемте, — говорю, — на контрольные весы. Там разберемся, кто кому фунт задолжал.

Надо вам сказать, что на каждом порядочном рынке в те годы стояла будочка с весами контрольными — специально для таких, как я. Гордость своя, весовщик при фуражке, надпись: «Проверь свою покупку». Я эту надпись всегда читал с умилением. Мне казалось, что ее лично для меня повесили.

Пошли.

За нами, само собой, потянулся народ. Базар — он до чего охоч до скандала, вы себе не представляете. Только что человек торговался из-за пучка редиски — и вот уже бросил редиску, бежит следом, глаза горят: где, кого, за что?

Весовщик, дядя Костя, принял мой сверток с той торжественностью, с какой в аптеке принимают рецепт. Развернул. Положил на чашку. Пенсне поправил — да, у него было пенсне, у весовщика, представьте, роскошь по тем временам неслыханная. И начал класть гирьки.

Я стоял рядом и уже сочинял в голове речь. Про совесть. Про то, как обманывают трудящегося человека на копейку, а копейка рубль бережет. Толпа дышала мне в затылок и явно была на моей стороне — толпа всегда на стороне обиженного, покуда не выяснится, что обиженный дурак.

Стоп.

Дядя Костя снял одну гирьку. Помолчал. Добавил другую, маленькую, с ноготок. Стрелка поехала — и перевалила. Перевалила, братцы мои, за черту.

— Перевес, — сказал дядя Костя буднично, будто о погоде. — На двенадцать граммов. В твою пользу, гражданин.

Тишина. Такая тишина, что слышно было, как на соседнем прилавке квакнула вобла.

— Как — в мою? — говорю я, и голос у меня почему-то сел, как старая табуретка.

— А так. Тебе положено полкило, а тебе дадено полкило с довеском. Марья Спиридоновна тебе, выходит, еще и подарила. С праздником.

И тут народ — тот самый народ, что минуту назад дышал мне в спину сочувственно, — этот народ издал звук. Не смех даже. Хуже. Такой протяжный, сытый гул: «У-у-у-у...» С каким провожают человека, который сам себя высек и остался этим страшно недоволен.

— Контролер нашелся, — сказал кто-то сзади.

— На двенадцать граммов обеднел! — обрадовался другой.

— Марья, ты ему в другой раз кирпич заверни, для точности!

Марья Спиридоновна не смеялась. Она смотрела на меня с жалостью — а это, доложу вам, самое невыносимое. Лучше бы уж отхлестала свертком.

— Забирай масло, милый, — сказала она мягко. — И довесок забирай. Я не обеднею. А ты в другой раз, коли уж считать сел, сперва дома посчитай, а после на базар неси.

Я забрал. Заплатил свои рубль восемьдесят. И пошел сквозь толпу, как сквозь строй, прижимая к груди эти проклятые полкило с двенадцатью граммами чужого великодушия.

Дома жена развернула масло, понюхала и сказала:

— Свежее. И много как-то. Ты не переплатил?

— Наоборот, — говорю. — Мне еще и приплатили.

— Это как?

— А вот так. За то, что я на всем базаре один умею считать.

Жена посмотрела на меня долго. И ничего не ответила. Только вздохнула — тем особым женским вздохом, в котором помещается вся мировая история про мужчин, гирьки и справедливость.

А на базар с тех пор меня как переизбрали. Марья Спиридоновна, едва завидев мою фигуру, начинала заворачивать масло с горкой и объявляла на весь ряд:

— Расступись, граждане! Наш контролер идет. Который сам себе перевес нашел.

И ведь заворачивала честно. С походом. Специально. Чтоб я, значит, мучился.

Вот и считай после этого, что справедливость на свете дешева. Мне она обошлась в двенадцать граммов масла и одно доброе имя. А масло, между прочим, оказалось прогорклое.