Перфоратор, или Как я через соседский ремонт сам в грохот вышел

Над нами, в семьдесят четвертой, ремонт шел второй год.

Не ремонт — стихия. Перфоратор у соседа Кислякова заводился ровно в девять ноль-ноль, будто по гудку с несуществующего завода, и до самого вечера долбил мне в темечко одну и ту же казенную мысль: жизнь, дескать, проходит, а стена у человека все не готова.

Я поначалу терпел культурно. Как интеллигент. Подушку на голову — и лежу, считаю удары, как арестант зарубки на нарах. Двести. Триста. На четвертой сотне сбивался и начинал сызнова.

Потом, братцы мои, я в чат пошел.

Есть у нас домовой чат, «Наш дом — наша крепость», сто восемьдесят душ, и в нем кипит жизнь погуще, чем в иной державе. Там варежку потерянную обсуждают три дня, там курьера, что плов под чужую дверь бросил, судят строже, чем на трибунале. И вот я туда — с мировой, можно сказать, скорбью. «Уважаемые жильцы. Доколе гражданин Кисляков из 74 будет попирать наш законный покой? Второй год, товарищи. Второй!»

И — понеслось.

Выяснилось, что покоя-то не попирал он одного меня. Тамара Леонтьевна с пятого писала, что у нее от этого гула кот заикается. Пал Палыч грозился актом и участковым. Некто под ником «Сокол-1» требовал вообще расселения. А я, братцы, среди них ходил как маршал. Как совесть подъезда. Утром встал, кофе хлебнул — и сразу в чат: «Доброе утро, страдальцы. Он опять сверлит». И полста сердечек мне в ответ, и палец кверху. Признание.

Я, не скрою, вошел во вкус.

Я этот перфоратор уже и не ненавидел вовсе. Я на нем поднялся. Я сделался, извините за нескромность, лицом. Человеком, который страдает за всех и всех организует. Завел тетрадочку — записывал, во сколько началось, во сколько стихло. График чертил. Однажды прикрепил в чат фотографию своего уха и подписал: «Вот что делает с человеком безответственность». Мне аплодировали смайликами минут сорок.

И так — до прошлого вторника.

Во вторник я проснулся в девять. Полежал. Десять минут прошло. Или пять. Или пятнадцать — кто их считал.

Тишина.

Полная, гулкая, до звона в затылке. Такая, что слышно, как в трубе где-то капает и как у соседа за стенкой холодильник вздыхает по-стариковски. Я сел на кровати. В груди у меня что-то дернулось, будто рыбину с крючка сорвало.

Кончился. Ремонт. Кончился, братцы мои.

И вот тут-то со мной приключилось непонятное. Вместо радости — пустота. Такая мерзкая, холодная пустота под ребрами, будто у меня должность отобрали. Я к чату кинулся, как утопающий. А там уже пляшут. «Ура!» Тамара Леонтьевна пишет: «Кот заговорил нормально!» Пал Палыч — торт нарисовал. И — тишина по мою душу. Никто меня не спрашивает. Не нужен я больше. Отстрадался.

Я, знаете, оделся и пошел наверх. Сам не знаю зачем. Позвонил.

Открыл Кисляков. Мужичок махонький, в очках, весь в белой пыли, как мельник. И глядит виновато.

— Закончили, — говорю я, и голос у меня, чувствую, дрожит, как у обиженного.

— Закончили, — вздыхает он. — Заходите, коли уж. Гляньте.

Зашел. И, братцы мои, обмер.

Квартира — картинка. Стены гладкие, как щека после парикмахера. Полы — ламинат елочкой, светильники утоплены заподлицо, кухня во всю стену, ручки без ручек — нажал, само выехало. Красота, от которой делается завидно и немножко больно.

А я стою в своей заношенной кофте посреди этого рая и вдруг вижу — не его квартиру. Свою вижу. Обои, что теща клеила при Ельцине, отставший плинтус, лампочку на голом проводе. И такая меня взяла тоска за собственные стены, что аж скулы свело.

— А кто ж делал-то? — спрашиваю сипло.

— Бригадир Ашот, — говорит Кисляков. — Золотой человек. Медленный, но золотой. Телефончик дать?

Дал.

Домой я спустился уже другим человеком. С целью. Вечером написал в чат — коротко, по-деловому: «Уважаемые жильцы. Предупреждаю заранее, по-соседски, культурно. С понедельника у меня начинается небольшой ремонт. Прошу отнестись с пониманием».

Сто восемьдесят душ замолчали разом. Будто выключили.

Потом Тамара Леонтьевна прислала один-единственный значок. Скалку.

А в понедельник, ровно в девять ноль-ноль, я взял у Ашота напрокат перфоратор и приложил его к родной несущей стене. И такое пошло по мне тепло, такая, извините, гордость, что я и сам не заметил, как заулыбался.

Второй год теперь пошел, братцы.

Ашот — он медленный. Но золотой.