Полкан и упавшая звезда

Каргополь спит.

По-северному, обстоятельно — так, что даже собаки не лают, боятся спугнуть эту густую, как топленое молоко, тишину, что легла на Соборную площадь, на белые купола Христорождественского собора, на кривую улочку, сбегающую к реке. Июль. Ночь тут ненастоящая — так, сумерки, разбавленные светом, будто кто-то плеснул в черную краску горсть сметаны. Небо не темнеет до конца. Оно раздумывает.

Варе восемь.

Она лежит на печи у бабушки Онеги — так зовут бабушку, честное слово, Онега, как река, — и не спит. За стеной, в мастерской, что-то поскрипывает. Глина, думает девочка. Глина сохнет и разговаривает. Днем бабушка лепит игрушки — тех самых каргопольских коньков, баб с корзинами, бородатых мужиков, — а потом обжигает их в печи и расписывает. Синие крестики. Красные ромбы. Солнышки с лучами во все стороны.

Пахнет глиной, мятой и старым деревом. Хорошо пахнет.

И вот в окно — упала звезда.

Не так, как в книжках, красиво и издалека. А по-настоящему, нахально: чиркнула по небу, пронеслась над огородами, над баней, и — плюх! — прямо в Онегу-реку. Зашипело. Погасло. И река, которая только что лежала гладкая, как зеркало, вдруг пошла кругами, будто ей за шиворот кинули уголек.

Варя села.

На подоконнике кто-то кашлянул.

Это был Полкан. Глиняный. Полконя-получеловек, с бородой лопатой и грозными бровями, — бабушка вылепила его вчера и поставила сохнуть. Днем он был просто игрушкой. А сейчас переступал копытцами по деревянному подоконнику, разминался и смотрел на Варю сердито.

— Ну что расселась, — сказал он. Голос у него был хриплый, как у простуженного деда. — Звезду ронять — это тебе не блины печь. Роняют, а обратно кто вешать будет? Пушкин?

— Я не роняла, — прошептала Варя.

— Все так говорят.

Он спрыгнул на пол. Тюк. Еще тюк. И пошел к двери, цокая, — маленький, с ладонь, а важный, как воевода.

— Одевайся, — бросил через плечо. — Босиком по росе — застудишься, а мне потом бабка твоя голову оторвет. Метафорически. У меня и шеи-то толком нет.

Варя натянула платье. Сунула ноги в резиновые сапоги — большие, отцовы. И вышла следом.

Двор.

Мокрая крапива у забора светилась. Не блестела — именно светилась, тихо, зеленовато, будто под каждым листом кто-то держал свечку. И весь Каргополь стал другим. Не спящим — а притаившимся. Из-под крыльца на них глянула кошка, соседская, рыжая Муська; глаза ее горели два уголька, но она не мяукнула, только повела ухом. Кошки в такую ночь знают больше людей и молчат из вежливости.

— Как же мы ее достанем, — сказала Варя. — Звезду. Она в реке.

— Мы — никак. Река достанет. Если попросим по-человечески. — Полкан фыркнул. — Хотя какое там по-человечески, ты и есть человек, а толку.

Они пошли к реке.

По улице Ленина, мимо темных изб с резными наличниками, мимо колонки, с которой капало, — кап, кап, отсчитывая что-то свое. Луна выпуталась наконец из облаков и легла на дорогу серебряной половицей. И по этой половице они и шли: девочка в отцовых сапогах и глиняный конек ей по колено.

А за ними — Варя оглянулась и ахнула — тянулась вся бабушкина мастерская. Бабы с коромыслами. Бородатые мужики. Кони, олешки, медведь с гармошкой. Целый глиняный народец сыпался с крыльца и катился следом, поскрипывая, попискивая, — маленькое войско в синих крестиках и красных ромбах.

— Провожают, — буркнул Полкан. — Родня все-таки. Обожженные в одной печи.

Онега лежала широкая и черная.

Туман стоял над ней по пояс — не поднимался, не опускался, просто висел, как будто река дышала и выдох застыл. Где-то на середине, под водой, тлело пятнышко. Тускло-золотое. Звезда.

Полкан подошел к самой кромке, где вода лизала гальку, и стукнул копытом.

— Онега! — позвал он. — Матушка. Отдай звезду. Не твоя.

Вода молчала.

Потом — медленно — из тумана поднялось лицо. Не страшное. Женское, спокойное, сотканное из тумана и лунного света, с волосами из водорослей и струй. Река смотрела на них без злобы. Устало смотрела, как смотрят на детей, которые прибежали не вовремя.

— Звезда упала ко мне, — сказала река, и голос ее был как шум переката. — Значит, моя. Что упало — то мое, таков закон низин.

— А небу теперь темно, — тихо сказала Варя.

Река перевела глаза на нее. Долго молчала.

— Небу, — повторила она. — А ты знаешь, девочка, каково это — быть темной? Я вот триста лет теку в темноте. Никто не спрашивал, каково мне. А тут одна звездочка ко дну легла — и уж переполох. — Туманное лицо качнулось. — Ладно. Отдам. Но за загадку. Отгадаешь — бери. Нет — оставайся у меня, будешь мне сказки на дне рассказывать, мне скучно.

Полкан дернулся:

— Э, э, так не пойдет, ребенок при чем...

— Пусть, — сказала Варя. — Спрашивай.

Река улыбнулась — по воде пошла рябь.

— Слушай. У меня есть, но это не мое. Я его несу, но не держу. Оно во мне, но я его не вижу. Что это?

Тишина.

Варя думала. Туман холодил щеки. Глиняный народец за спиной затих — ни писка. Полкан открыл было рот подсказать, но река цыкнула на него струей, и он захлопнулся.

Вода. Отражение? Нет. Рыба? Несет, держит... Что река несет, но не держит, что в ней есть, а она не видит?

И тут Варя посмотрела вниз. В черной воде у самых ее ног дрожало отражение неба. Все — до последней звездочки. Кроме одной дырки, там, где не хватало упавшей.

— Небо, — сказала Варя. — Ты несешь в себе небо. Оно в тебе отражается, но ты его не видишь — ты же сама вода, тебе не поднять глаз наверх. Ты несешь небо и не держишь его. Это небо.

Река замерла.

А потом — засмеялась. По-настоящему, всей водой, так что волна плеснула Варе на сапоги, и туман рассыпался серебряной пылью.

— Умница, — сказала Онега. — Триста лет несу и не знала, что во мне. Спасибо, что сказала. За это — держи.

Со дна поднялся золотой пузырь. Медленно всплыл, лопнул на поверхности — и в ладонь Полкана легла звезда. Теплая, живая, с булавочную головку, но от нее стало светло, как днем.

— Домой ее, — прохрипел конек. — Живо. Пока не остыла.

Как они возвращали звезду на небо — Варя потом и не могла толком вспомнить.

Помнила только, что Полкан вырос. Стал большим, настоящим конем с человечьим лицом, и она сидела у него на спине, вцепившись в глиняную гриву, а он бил копытами по туману, как по ступеням, и они поднимались — выше бань, выше собора, выше луны. Ветер был теплый и пах глиной. Внизу лежал Каргополь — горсть спичечных домиков вдоль серебряной реки. И глиняный народец махал им снизу коромыслами.

Звезду вставили на место.

Щелк — как пуговку. Дырка в небе закрылась, и все небо облегченно вздохнуло и засияло ровно.

— Ну вот, — сказал Полкан, спускаясь. — А ты боялась.

— Я не боялась.

— И я не боялся.

Они оба, конечно, немножко боялись. Но кто ж в этом признается.

Варя проснулась на печи.

Утро. В окно — обыкновенный свет, желтоватый, домашний. Пахнет блинами: бабушка Онега уже у печи, гремит сковородкой. За стеной, в мастерской, тихо стоят игрушки — бабы, мужики, олешки. И Полкан на подоконнике — глиняный, неподвижный, с грозными бровями. Просто игрушка.

Только сапоги у порога были мокрые. И в них — мелкая речная галька.

Варя улыбнулась и никому ничего не сказала. Есть вещи, о которых молчишь — из вежливости. Как кошки.

А на подоконнике, если приглядеться, у Полкана в глиняной ладони блестела крохотная золотая точка. Совсем маленькая. С булавочную головку.

Запасная. На случай, если снова кто-нибудь уронит небо.

Спи, Каргополь. Спи, Онега. Спите все.

Звезды на месте — проверено.