Поровну, или Как наша редакция один счет три часа делила

В ресторане «Кавказ», что на углу, нас собралось семеро. Повод был уважительный: на пенсию уходила корректор Вера Ильинична Бершадская, тридцать лет ловившая наши запятые голыми руками.

Сидели хорошо. Пили за Веру Ильиничну, ели за нее, один раз даже помолчали за нее — минуту, торжественно. Официант, человек с лицом усталого дипломата, приносил и уносил. Все шло, как у людей.

Потом он принес счет.

Сто двадцать два рубля сорок копеек. Бумажка легла на середину стола, и стол вокруг нее как-то сам собой опустел. Семь взрослых людей одновременно вспомнили, что у них где-то далеко есть неотложные дела.

Первым очнулся ответственный секретарь Гнилицкий.

— Поровну, — сказал он бодро. — Чего тут считать. Делим на семь.

Арифметика у Гнилицкого была командирская. Он всегда все делил на семь, потому что цифру семь любил и уважал.

— На семь не выйдет ровно, — сказал я. Я в тот вечер, на беду, был трезвее прочих.

— Округлим, — отрезал Гнилицкий. — По восемнадцати с носа. Мелочь в чай.

И тут поднялась Лариса из отдела писем.

— Позвольте. Я лимонад пила. Один лимонад. Я не намерена платить за чей-то коньяк.

Слово «коньяк» она произнесла так, будто это была не жидкость, а моральное падение.

Коньяк, надо сказать, брал один Гнилицкий. Три раза. Он слегка порозовел и сообщил, что коньяк был исключительно за здоровье уходящей Веры Ильиничны и, следовательно, имеет характер общественный.

— Тогда и салат оливье общественный, — вставил фотограф Циперович. — Я его в рот не брал. У меня к майонезу отношение.

Отношение к майонезу у Циперовича было давнее, принципиальное и никого не интересовало. Но салата он действительно не ел. Это подтвердили.

Началась ревизия.

Счет взяли под лампу. Гнилицкий читал вслух, водя пальцем, как первоклассник по букварю. Каждая строчка находила хозяина или гордого противника.

— Харчо — три порции.

— Одно мое, — сказал я.

— Второе мое, — сказала Лариса.

— А третье? — Гнилицкий обвел стол взглядом следователя.

Третье харчо оказалось ничьим. Оно повисло в воздухе — сирота, забытое дитя ресторана «Кавказ». Мы смотрели на строчку с харчо, харчо смотрело на нас.

— Может, Вера Ильинична? — робко предположил Циперович.

Все повернулись к Вере Ильиничне. Виновница торжества сидела с краю, тихая, в лучшей своей кофте, и держала в руках подаренные ей настольные часы.

— Я, деточки, вообще не голодная была, — сказала она. — Я от радости.

Платить за Веру Ильиничну, между тем, не собирался никто. По неписаному закону именинник у нас в редакции не платит. Но и радость ее, выходило, кто-то должен оплатить — рублей на восемнадцать.

Минут сорок делили харчо. Потом хлеб. Хлеб принесли корзиной, на всех, — и это оказалось самое спорное блюдо вечера, потому что кто сколько взял ломтей, честно не помнил уже никто.

— Я половину съел, признаю, — сказал Циперович с достоинством человека, идущего на плаху.

К одиннадцати мы сосчитали все. Вышло по-разному: кому четырнадцать, кому двадцать один. Записали столбиком на салфетке. Сложили. Получилось сто девять рублей.

Не хватало тринадцати сорока.

Счет был на сто двадцать два. Мы честно разделили каждую котлету, каждый ломоть — а тринадцать рублей с полтиной как в землю ушли. Считали заново. Снова не сходилось. Салфетка была вся в цифрах, как ведомость на зарплату.

Официант стоял в отдалении и смотрел на нас с тем спокойным любопытством, с каким смотрят на аквариум.

В конце концов Гнилицкий хлопнул по столу.

— Все. Поровну. По восемнадцати. Как я с самого начала сказал.

Восемнадцать умножить на семь — сто двадцать шесть. Официанту оставили на чай. Он поклонился, как дипломат, подписавший тяжелый мирный договор.

На улице Лариса все еще бормотала про лимонад.

А Вера Ильинична взяла меня под руку и сказала тихо, прижимая к груди свои часы:

— Хорошо посидели, деточка. Душевно. Тридцать лет с вами, а такого праздника не упомню. — И, помолчав, добавила: — Только третье харчо, между нами, все-таки мое было. Уж больно вкусное. Да я смолчала. А то бы вы, милые, до утра не разошлись.