Процент, или Как я репутацию собственным телом заслонил

Есть люди, которые заказывают на маркетплейсе, чтоб купить. А я, братцы мои, по гордыне своей заказывал, чтоб про меня в приложении светилась надпись: «Надежный покупатель. Выкуп сто процентов».

Сто. Процентов.

Это, ежели по-простому, означало, что я, Семен Петрович, за два года ни разу ничего обратно не вернул. Что заказал — то и взял. Как честный человек. А кто хоть раз отказался, у того цифорка ползет вниз, и делается ему в приложении — семьдесят восемь. Или, прости господи, шестьдесят. Позор.

Я на эту свою сотку молиться стал. Внучке хвалился. Соседу по лестничной клетке, Аркадию, — и то показал. Он глянул поверх очков и говорит: «Ну и дурак». А сам, между прочим, на семидесяти двух сидит. Завидует.

И вот подошел мой юбилей. Шестьдесят пять. Дело серьезное — родня съезжается, свояк из Тулы, тот, что все мерит по себе да по деньгам. Надо, думаю, костюм. Не абы что. Чтоб при галстуке.

В магазин идти — это ж мерить, это ж продавщица над душой, «вам не жмет?», тьфу. Я человек современный. Заказал в приложении. Темно-синий, в тонкую полосочку, размер пятьдесят второй, рост — какой всегда. Оплатил. И жду. С достоинством жду, как надежный покупатель.

Пришло извещение: приходите в пункт выдачи, улица Садовая, ячейка такая-то.

Пришел. Очередь. Девушка за стойкой — молоденькая, с длинными ногтями, каждым ногтем в телефоне копается, а на бейджике написано «Кристина, менеджер». Менеджер. В комнатенке три на четыре, где пахнет картоном и чужими возвратами.

— Фамилия?

— Семен Петрович, — говорю с достоинством. — Выкуп сто процентов, если что.

Она на меня и не глянула. Выдала коробку, кивнула на кабинку — занавесочка такая, синяя, до колен не достает. «Меряйте, вернуть можно сразу».

Вернуть. Слово-то какое поганое.

Залез я в ту кабинку. Натянул брюки. Брюки — ничего, брюки сели. А пиджак… Братцы мои. Пиджак этот, видать, шили на человека, который на одну руку короче другой. Плечи жмут. Пуговица не сходится — сантиметров на пять не сходится, хоть ты тресни. Поднял я руки — а рукава по локоть. Стою я в этом пиджаке, как гусар, которого не туда призвали.

Значит, не мой размер. Пересортица. Бывает.

Выхожу. Открываю рот — сказать «не подошло, оформляйте назад». И тут, братцы мои, меня будто под ребра холодком кольнуло. Верну — и все. Прощай, сотка. Два года берег, а тут одним пиджаком — под откос. Кристина эта нажмет свой ноготь, и станет у меня в приложении — девяносто восемь.

Девяносто восемь. Это ж почти как у Аркадия.

— Ну как? — говорит Кристина, не отрываясь от телефона. — Забираете или возврат?

И вот тут, милые мои, во мне заговорила гордость. Та самая, дурная, из-за которой люди на дуэлях стрелялись, а нынче стреляются процентами.

— Забираю, — говорю. — Отличный костюм. В самый раз.

Она плечами дернула. Ей-то что.

Принес домой. Повесил. Хожу вокруг, любуюсь. Костюм висит красиво — на плечиках. На плечиках он всем хорош. А на мне — беда.

Пришел юбилей. Надел я эту сбрую. Пуговицу не застегиваю — придерживаю рукой, будто задумчивый такой стою, за сердце держусь. Руки по швам — а то рукава ползут. Сел за стол осторожно, как сапер.

Свояк из Тулы оглядел меня и говорит:

— Сеня, а чего ты боком-то сидишь? И руку от груди не отнимаешь. Прихватило?

— Ничего, — цежу. — Костюм новый. Английский, вроде. Строгий крой.

— Строгий, — говорит свояк. — Аж дышать в нем нельзя.

А за столом жарко. Родня галдит. Я потею в этом драгоценном пиджаке, пуговицу держу, рукава подтягиваю, и одна у меня мысль греет душу: зато сотка. Зато честь. Надежный, значит, покупатель.

И тут внучка, Леночка, — ей четырнадцать, она все в телефоне, — подсаживается и говорит ласково:

— Дедуль, а покажи свой рейтинг покупателя, ты хвалился.

Я, гордый, достаю телефон. Тычу. Вот, мол, гляди — сто процентов, надежный.

А она посмотрела и говорит:

— Деда, а это только тебе видно. Это личный кабинет. Никто, кроме тебя, этой циферки не видит. Ни продавцы, ни люди. Никто.

Тишина.

То есть как — никто? Стою я, братцы мои, боком, в чужом пиджаке, пуговица врезалась, рукава по локоть, потный, юбилейный, — и заслоняю рукой сердце. А заслонять-то, оказывается, не от кого. Честь моя, за которую я двенадцать тысяч отдал да весь вечер боком просидел, — она вся в одном телефоне. И телефон — тоже мой.

Свояк из Тулы налил, поднял, крякнул:

— Ну, за Семена! За надежного человека.

А я сижу и думаю: надежный. Для одного себя надежный. Как замок на двери, за которой пусто.

Пиджак я после юбилея все-таки не выкинул. Аркадию отдал. Ему как раз — у него ж одна рука будто короче. И знаете, братцы мои, сидит на нем — загляденье. А выкуп у него как был семьдесят два, так и остался. И ничего. Живет человек. Дышит свободно.