Пылесос, или Как я перед машиной в денщики записался

Прислала мне дочь машину. Не спросясь — как все доброе, что со мной под старость приключается.

Курьер приволок коробку с картинкой. На картинке — блин. Круглый, черный, лаковый блин на колесиках, и поперек золотом: «Подарите себе свободу». Свободу. За четырнадцать тысяч девятьсот. Я эту свободу тридцать лет на заводе выхаживал, стружку глотал, а тут ее, оказывается, в коробке привозят. Расписался.

— Пап, — щебечет дочь в трубку, — теперь не нагибайся, слышишь? Он сам ездит, сам метет, сам в уголок заряжаться уезжает. Ты ему только не мешай.

Вот об это «не мешай», братцы, я и споткнулся.

Пустил я его на пол. Он мигнул синим глазом, буркнул что-то по-своему — вроде как прокашлялся — и поехал. Важно так. По прямой. И тут же въехал под кресло, где у меня удлинитель лежит, намотал провод на брюхо, запищал, дернулся и встал. Намертво.

Полез я под кресло. На четвереньках. В первый, значит, день свободы.

Распутал. Поставил обратно. Он поехал — и в тапок. Съел мой тапок, левый, войлочный, зажевал до половины и опять запищал, обиженно, будто это я ему тапок подсунул нарочно.

Тут я и понял: машина умная, спору нет. Только ум у нее такой, что при нем круглые сутки нужен человек. Дурак. То есть я.

Стал я готовить, как это по инструкции зовется, «территорию». Провода — под плинтус. Тапки — на антресоль. Половик, что мне еще покойница-жена стелила, — в шкаф, потому как за бахрому он его хватал, точно пес за штанину. Стулья — на стол ножками кверху, будто в трактире после закрытия. И вот стою я посреди этого разгрома и жду, покуда черный барин соизволит проехаться по чистому.

Убрал он, надо сказать, скверно. По углам — пыль, под шкафом — не достал, а посередке накатал восьмерок и укатил в свой уголок отдыхать. И запиликал: заряди меня.

Я и зарядил.

А через день дочь звонит — и голос строгий:

— Пап, а чего это у тебя на кухне не убрано? Мне приложение показывает.

— Какое, — говорю, — приложение?

Оказалось, у блина этого в телефоне живет двойник. Карта. Вся моя квартира сверху, как на плане БТИ, и по ней красным — где грязно, зеленым — где чисто. И дочери туда видно. В любой час. Из своего города. Всю мою, стало быть, географию.

А у меня, чего греха таить, зеленого было мало. Живу я в одной комнате. В остальных — так, память да пыль. И вот эта машина все дочери и выложила. Донесла. Красным по плану: тут хозяин не ходит, тут не метено, а тут, гражданка, ваш папаша вообще третий год не заглядывает.

Осрамила перед родной дочерью. Железка за четырнадцать тысяч.

Сосед мой, Гаврилов, что напротив, прознал — и рад:

— Это что, — говорит. — У моей еще и голос. «Приступаю к уборке», «завершаю уборку». Барыня. Я перед ней шапку снимать научился.

Ну уж нет, думаю. Не выйдет тебе, паразит лаковый, надо мной командовать.

И стал я хитрить.

Встаю теперь в шесть. Пока блин спит в уголке, я всю квартиру сам — веником, тряпкой, на карачках по углам — вылизываю до сияния. Каждую пылинку. Потом бужу барина. Он выезжает на чистое, кружит, ищет грязь — а грязи-то и нет. Нету! Ничего он не находит, катается дурак дураком и в телефон дочери пишет гордо: «Уборка завершена. Чистота — сто процентов».

Дочь звонит, растроганная:

— Пап! Ну вот видишь! Я же говорила — научит тебя порядку! Умная машина!

— Умная, — соглашаюсь. — Слов нет.

Вот и живем. Я — за веником, в шесть утра, кряхтя. Он — за орденами, на зарядке, в уголке. Я работаю — он получает. Я потею — ему благодарность.

Свободу, значит, подарили.

Одного не пойму, братцы. За тридцать лет на заводе был у меня один начальник, что тоже так умел: чтоб я пахал, а хвалили его. И вот пришлось на пенсии, за свои же кровные, купить себе такого второго. Круглого. Черного. И заряжать его на ночь собственными руками.