Расследование: за что критики гнали Китса в аптеку — и кто в итоге оказался прав?

Критики посоветовали ему вернуться в аптеку. К пилюлям, пластырям и коробочкам с мазью — это не метафора, так и написали, в печатном виде, на всю Британию. Он не вернулся.

Сегодня исполняется 231 год со дня рождения Джона Китса. Мы до сих пор читаем «Оду соловью» и «Оду греческой вазе», а фамилии тех рецензентов вспоминают разве что литературоведы, да и то с лёгким злорадством.

Лондон, 31 октября 1795 года. Отец держит платную конюшню под вывеской «Лебедь и обруч», мальчик — старший из детей, шумный, драчливый, вечно с кулаками. Идиллия длится недолго. В 1804-м отец падает с лошади и не встаёт; мать выходит замуж почти сразу, потом уходит из семьи, потом возвращается, а в 1810-м её забирает чахотка. Джону четырнадцать. Запомните эту болезнь, она ещё появится в нашей истории, причём не в последний раз.

Дальше — судьба, которую для него выбрали опекуны: аптекарь-хирург. Он честно учился в лондонской больнице Гая, получил лицензию в 1816 году, ассистировал на операциях (без наркоза, кто не в курсе; представьте это и перестаньте жаловаться на стоматолога). А потом заявил, что хирургом не будет. Не красивый жест, а чистое безрассудство: ни денег, ни связей, ни образования, которое считалось бы приличным для поэта. Греческого он, между прочим, не знал вовсе. Гомера читал в английском переводе Чапмена — и, проведя над ним ночь с приятелем, к утру отправил тому сонет о том, каково это — открыть новый океан. Приятель получил листок до десяти утра. Вот так обычно и выглядит гениальность: без репетиций, помятая и слегка невыспавшаяся.

Первый сборник вышел в 1817-м и почти не продавался. Вторая попытка, поэма «Эндимион», обернулась катастрофой другого рода — её разнесли журналы «Блэквуд» и «Куотерли ревью». Китса записали в «школу кокни», то есть в выскочки из низов, посмевшие писать стихи без университетского диплома. Именно там прозвучало то самое про пилюли и мази. Байрон, который сам тот ещё ядовитый острослов, потом шутил, что парня «погасила одна статья». Красивая байка. Вот только неправда.

Чахотка.

В декабре 1818 года от неё скончался младший брат Том, и Китс выхаживал его до последнего — сам, на руках, без всякой надежды. Примерно тогда же в его жизни возникла Фанни Брон, соседка по Хэмпстеду, девушка с острым язычком и безупречным вкусом в платьях; они обручились, но жениться так и не успели, потому что денег не было, а здоровья становилось всё меньше. И вот на этом фоне — похороны, кашель, долги, ревность к собственному времени — начинается год, который критики называют чудесным. 1819-й. За несколько месяцев он пишет «Канун святой Агнесы», «Безжалостную красавицу», «Ламию», и те самые оды, ради которых мы собрались.

Источник легенды про соловья — приятель по имени Чарльз Браун, деливший с ним дом. Весной в саду пел соловей (птица, как выяснилось, поселилась там гнездом), и Китс, по рассказу Брауна, сел под сливой с листками бумаги, а через два-три часа вернулся с исписанными клочками, которые молча засунул за книги. Потом клочки пришлось собирать и расшифровывать. Восемь строф, и в каждой — человек, который хочет раствориться в чужой песне, лишь бы не чувствовать собственного тела: «Печаль» ему слышится в самом слове «покинутый», оно звонит, как колокол, и возвращает обратно, к себе, к кашлю, к реальности. Это, если без обиняков, стихотворение о том, как сбежать от боли — и как сбежать не получается.

«Ода греческой вазе» устроена хитрее. Фигуры на сосуде застыли: влюблённый тянется к губам возлюбленной, но никогда не достанет; дерево никогда не облетит; музыканты играют мелодию, которой мы не услышим. «Неуслышанные мелодии слаще», — пишет он, и это, пожалуй, самая дерзкая рекомендация к искусству за всю эпоху романтизма. Финал вызвал спор, не утихающий два века: «Красота — это истина, истина — красота». Чья это реплика, поэта или самой вазы? В разных изданиях кавычки расставлены по-разному, и от них зависит смысл. Т. С. Элиот, человек строгий, считал эти две строки серьёзным изъяном прекрасного текста. Вот так: ставишь кавычки не там, и великий модернист начинает на тебя дуться через сто лет.

Есть у Китса и понятие, которое он вскользь бросил в письме к братьям ещё в декабре 1817-го и которое теперь цитируют на каждом углу — «негативная способность». Умение оставаться в сомнении и тайне, не выдёргивая из них готовый факт и готовую мораль. Звучит заумно? Тогда проще: не спешить объяснять. Любому автору, который в конце абзаца обязательно пишет «таким образом, мы видим...», стоило бы повесить это над столом.

В сентябре 1820 года его отправляют в Италию — врачи надеялись на мягкий климат. С ним едет художник Джозеф Северн. Из Рима вернуться не вышло: 23 февраля 1821 года Китса не стало, ему было двадцать пять. На камне он попросил написать, что здесь лежит тот, чьё имя начертано на воде. Друзья, возмущённые такой скромностью, добавили от себя гневную приписку против его гонителей. Шелли откликнулся элегией «Адонаис», где обвинил в случившемся тех самых рецензентов. Красиво, но, повторю, неточно: критика больно ранила, и сам Китс писал, что строже всех судит себя сам, однако убила его не она.

А дальше начался триумф, который он, увы, не застал. Теннисон учился у него звуку, прерафаэлиты воровали сюжеты и образы, Оскар Уайльд молился на его могилу в буквальном смысле, а Уилфред Оуэн во время Первой мировой возил его стихи в окопы. В 2009 году Джейн Кэмпион сняла о нём и Фанни фильм «Яркая звезда» — тот самый редкий случай, когда кино про поэта не вызывает желания заснуть.

И самое смешное: у него не было ни университета, ни древних языков, ни связей, ни денег. Не было даже времени. Зато остался соловей, который поёт уже два века подряд, и чахоточный аптекарь, который оказался в вечности удобнее, чем все его рецензенты вместе взятые. Аптека, как видите, подождёт.