Ровер, или Как я казенной машине честь по чести оказал

Есть люди, которые заказывают доставку, чтоб не тащиться в мороз за хлебом. А я, братцы мои, по гордыне своей заказал ее, чтоб весь двор видел: и ко мне ездиют. Разница вроде пустячная. А через нее я среди бела дня железной бочке в пояс кланялся, полподъезда себе на смех выставил — а под конец накормил чужой обед и остался при холодных пельменях. Своих.

Присоветовал внук. Гоша.

Приехал он в субботу, глянул, как я в валенках собираюсь за пельменями через две остановки, и говорит: «Дед, ты чего, как при царе? Тебе привезут. Робот. Сам подкатит, сам откроется. Раз — и обед». И тычет мне в телефон. А там, братцы, на карте едет по нашему переулку эдакая коробочка на колесиках, с флажком, и номер у нее — как у грузовика. Ровер, говорит, называется. Я слово запомнил. Приятное слово. Заграничное.

Пельмени я взял хорошие. За триста сорок. С телятиной.

И вот тут-то во мне и зашевелилось. Думаю: погоди. Раньше как? Придет курьер, пакет сунет в дверь — и нету его, только лестница скрипнула. А тут — машина. Государственная, можно сказать, техника. Едет ко мне через весь город, колесами по снегу, и на боку у ней написано — куда едет. Ко мне. К Тимофею Егорычу, в шестой подъезд.

Ну как такого гостя абы как встречать?

Я, братцы мои, засуетился. Надел пиджак. Тот, в котором на пенсию провожали. Причесался. Взял с антресолей коврик — маленький, что под ноги стелют, — и снес его к крыльцу. Чтоб, значит, машина по чистому подъехала, не по слякоти. Соседка моя, Полина Марковна, из окна на это дело смотрит и головой качает. А мне что. Я культуру навожу.

Тут во двор он и въезжает. Ровер.

Маленький. Белый. Урчит тихонько, фарой моргает, а на крышке — экранчик, и на экранчике улыбка нарисована. Улыбается мне, стало быть. Едет прямо к коврику и — стоп. Встал. Ждет. Вежливый, надо сказать, аппарат. Куда вежливее курьера Витьки, что мне в том месяце сдачу зажал.

«Здорово, — говорю, — с прибытием».

Молчит. Ну, думаю, стесняется. Иностранный же.

Вышел на крыльцо и сосед мой, Зыбин, из третьей квартиры. Стоит, семечки лузгает и хихикает. Есть, братцы, такая порода людей: сам сроду ни одного гостя достойно не встретил, а как другой старается — так у него сразу смех в кармане.

«Ты, Егорыч, — говорит, — ему еще руку пожми. И на чай позови».

А я гордый. Я на подначки не отвечаю. Я к машине наклонился, ищу, где у ней крышка отворяется. По телефону надо код нажать — а телефон, как назло, в другом кармане, и очки я в квартире забыл. Стою над ней, кряхчу, тычу пальцем в экранчик, а улыбка ко мне повернулась и моргает.

Ну я и распалился. Не при Зыбине же мне отступать.

Поддел я крышку сбоку — а она возьми да откройся. Легко так. И вижу я там, братцы, не пельмени. Вижу я борщ. В банке. И хлеб черный, и пирожок какой-то, и записочка «приятного аппетита, Людмила Сергевна».

Стоп.

Какая Людмила Сергевна? Я Тимофей Егорыч.

А он, стервец железный, оказывается, и не ко мне вовсе ехал. Он в соседний подъезд правил, к пятой квартире, а у коврика встал потому, что я ему дорогу-то и заслонил. Пиджаком своим да ковриком. Он, вежливый, и притормозил — не давить же деда.

Пока я это соображал, крышка сама закрылась. Экранчик мигнул, обиделся, что ли, и покатил он от меня прочь — к чужому подъезду, борщ Людмиле повез. А из окна уже человек пять на весь двор глядят, и Зыбин уж не хихикает, а прямо стонет, за перила держится.

А мой-то? Мой ровер, с телятиной, в это самое время подкатил к другому крыльцу. Постоял. Поморгал. Никто не вышел — я-то тут, чужую машину сторожу. И увез он мои пельмени обратно. На кухню. Как непринятые.

Пришла мне вечером в телефон бумажка: «заказ отменен, курьер не смог передать». И вопрос: «оцените доставку». Пять звездочек, спрашивает?

Я, братцы мои, сел на табурет и звездочки эти поставил. Все пять. За что — сам не знаю. Может, за то, что вежливый был. Куда вежливее меня.

А двор наш теперь при встрече кланяется. В пояс. И говорит: «Здравствуйте, Тимофей Егорыч. Как здоровье? Как супруга ваша — Людмила Сергевна?»