Счетчик, или Как я на экономии погорел

Есть люди, которые экономят электричество из бережливости. А я, братцы мои, экономил его из гордости. Разница вроде махонькая. А через нее я месяц просидел впотьмах, как сыч, полкоридора себе во враги записал — а под конец сам себя при всем народе и разоблачил. Одним чайником.

Жили мы в квартире номер шесть вшестером. То есть семей шесть, а душ — считать замучаешься. И на всю эту ораву висел в коридоре один счетчик. Черный ящик со стеклышком, а за стеклышком — колесико. И колесико это, братцы, вертелось. Днем и ночью. Как заведенное.

Плату брали с носа. Что там накрутит за месяц, то делят на число жильцов — и гони рубль сорок. Мне это, скажу вам прямо, поперек души стояло. Потому как я человек аккуратный. Я лишнюю лампочку сроду зря не жгу. Войду в комнату — щелк. Выйду — щелк. А тут выходит, я плачу за чужой свет.

Особенно за Гусева.

Гусев из третьей комнаты жил, извиняюсь, барином. У него в комнате три лампочки, и все — стосвечовые. Ясно, ярко, читай хоть газету, хоть чужие письма. Жена его, Пелагея, гладила белье каждую божью субботу, а утюг у нее, братцы, был электрический — жрал ток, как лошадь овес. И за все это великолепие я, Иван Кузьмич, платил ровно столько же, сколько сам Гусев. По носу. Носы-то у нас с ним, выходит, одной цены.

Вот я и вскипел.

Пошел к управдому, к товарищу Севрюгину. Так и так, говорю, требую справедливости. Поставьте, говорю, каждому свой отдельный счетчик, чтоб всякий за свое колесико отвечал. Севрюгин на меня поглядел устало — он на всех так глядел, будто мы ему лично должны — и говорит: «Отдельный счетчик, Иван Кузьмич, восемь рублей штука. Скинемся?» А скидываться никто, ясное дело, не желает. Пелагея аж руками всплеснула: «За свою же честность еще и плати? Дудки».

Ну, думаю. Раз так — я вам докажу иначе. Наглядно.

Пришел я домой и вывернул из-под потолка свою лампочку. Хорошую, ясную. А вкрутил взамен махонькую — вполнакала, синенькую такую, вроде лампадки. Свет от нее был — как от больной луны. Сидишь и не то что читать, а ложку до рта не сразу донесешь.

Зато принцип.

И стал я при этой лампадке жить. Придет вечер — я сижу в потемках, гордый, как сыч на суку. Сосед мимо идет, дивится: «Ты чего, Кузьмич, впотьмах киснешь?» А я ему с достоинством: «Я, гражданин, электричество берегу. Не то что некоторые, которые тут иллюминацию развели за общий счет». И на дверь гусевскую эдак головой веду.

Месяц я так героем ходил. Всем в глаза колол: вот, мол, глядите, как честный человек живет — в темноте, зато с чистой совестью. Пелагея со мной здороваться перестала. Гусев за спиной меня «монахом» звал. А я только пуще раздувался. Мученик, можно сказать, за копейку.

И вот подходит первое число. Севрюгин приносит квитанцию, собирает всех в коридоре под тем самым счетчиком. Народу — как на именинах. Разворачивает бумагу и говорит: «Накрутило, граждане, против прошлого месяца больше. На два рубля с гривенником больше».

Тут стало тихо. Как перед грозой.

Гусев первый и взвился: «Как так больше? Кузьмич вон в темноте сидит, у него лампада вместо лампы! А платить — поровну?! Где твоя экономия, монах?» И все на меня. Глазами. Будто это я лично колесико пальцем подкручивал.

Я было рот раскрыл — оправдаться. А Севрюгин, человек дотошный, возьми да и скажи: «А давайте, граждане, проверим. Погасим сейчас у всех свет разом. Ежели колесико встанет — стало быть, честно спим. А ежели вертится — стало быть, кто-то ток тайком тянет».

Погасили.

Во всей квартире — тьма. Стоим впотьмах, дышим друг другу в затылок. Севрюгин чиркнул спичкой, светит на счетчик. И — батюшки. Колесико-то вертится. Тихо так, вкрадчиво. Крутится, подлое.

«Ага! — кричит Гусев. — Вор в доме!»

И пошли все по коридору, за Севрюгиным, по ниточке. А ниточка та, братцы мои, — провод. И тянется он, окаянный, аккурат под мою дверь. Толкнули дверь. А там — я. При синей своей лампадке. А в стакане у меня — кипятильник. Тот самый, гнутый, за рубль десять. И бурлит в стакане чай. Крепкий. Я его каждый вечер втихаря грел — я к крепкому чаю слаб, как иной к рюмке, — и думал, дурья голова, что от кипятильника расходу никакого. Стакан-то маленький.

А кипятильник, оказалось, за один вечер жрет больше, чем весь Гусев со своими тремя лампами и Пелагеиным утюгом впридачу.

Стою я. При лампадке. Со стаканом. Все на меня глядят.

«Так вот кто у нас, — говорит Севрюгин, — свет-то бережет».

И смеются. Весь коридор смеется. А громче всех — Пелагея, которую я месяц в глаза жуликом попрекал.

Вот с той поры я лампочку назад ясную вкрутил. И чай пить хожу к соседям. За компанию. Оно, знаете, и светлее выходит, и дешевле. А главное — при народе. Чтоб видали, что я это я пью, а не колесико чужое верчу.