Шипр, или Как я на весь трамвай культурным человеком пахнул

Есть люди, которые ходят в парикмахерскую стричься. Голова заросла — сел, обкорнали, встал, пошел. Просто и без затей.

А я, братцы мои, по дурости своей ходил туда не за стрижкой. Я туда ходил за уважением. Разница вроде пустяковая. А обошлась она мне в сорок копеек, один семейный скандал и полное, я бы сказал, крушение моего доброго имени в глазах супруги.

Дело было так.

Сижу я, значит, в очереди, у Жоржика. Парикмахерская у нас на углу, «Гигиена», три кресла, зеркала мутные, но культурно. И вот передо мной сажают в кресло гражданина. Гражданин собой видный, в шевиотовом костюме, при часах. Жоржик его обхаживает — и так, и сяк, и висок ему подровняет, и шейку салфеткой обмахнет. А под конец берет пульверизатор, эдакую грушу с флаконом, и — пшик! пшик! — обдает гражданина духом.

И пошел по всей парикмахерской запах.

Братцы. Что это был за запах. Я вам передать не могу. Свежий, крепкий, чуть с горчинкой — будто сам ты уже не табельщик из планового, а самое малое директор треста. Гражданин встал, монету бросил, вышел. А запах остался. И на меня, дурака, подействовал.

— Это чего у вас, — спрашиваю Жоржика небрежно, будто мне все равно, — чего за спрыск такой?

— «Шипр», — говорит Жоржик и глаза этак прижмуривает. — Одеколон номер один. Кто понимает — только им и освежается.

Кто понимает. А я, стало быть, не понимаю? Во мне, братцы, аж закипело. Я, может, всю жизнь мечтал, чтобы от меня несло, как от директора треста, а тут какой-то Жоржик мне намекает на мою некультурность.

— Освежи, — говорю. — И это. Не жалей.

Сел. Ножницы застрекотали. А я сижу и думаю одну сладкую думу: приду завтра в контору, а от меня — дух. И все обернутся. И Голубева из машбюро, которая на меня третий год ноль внимания, обернется тоже.

Обкорнал меня Жоржик, обмахнул. Взял грушу.

— Не жалей, — напоминаю.

Он и не пожалел.

Пшик. Пшик. Пшик-пшик-пшик. Раз десять, а то и пятнадцать. Груша сипит, флакон булькает, а я сижу зажмурясь и блаженствую. Облако вокруг меня — хоть топор вешай. Соседний клиент закашлялся и попросил дверь отворить. Я на него глянул свысока. Кашляй, думаю, серость. Ты «Шипра» на себе не носил.

Вышел я на улицу — и сам собой залюбовался. Иду, а воздух передо мной будто расступается. Уважение, братцы. Чистое, беспримесное уважение, сорок копеек за флакон, и все мое.

Сел в трамвай.

И вот тут началось.

Сперва обернулась гражданка у кассы. Носом повела. Потом отодвинулась. Потом отодвинулась еще, будто я не человек, а печка-буржуйка, которую забыли потушить. Кондукторша пробирается по вагону, доходит до меня — и останавливается. Морщит нос.

— Гражданин, — говорит громко, на весь вагон, — вы бы поосторожнее. У нас тут дамы, дети.

— Чего осторожнее? — не понял я.

— А того, — отвечает, — что от вас разит на три остановки вперед. Люди думают, тут винополка проехала.

Вагон засмеялся. А я, братцы мои, сижу пунцовый, как флаг, и понять не могу: я же за культурой ходил! За тонкостью! А выходит, культуры этой на мне столько, что от нее честной народ по углам жмется и в форточку дышит.

Один старичок с кошелкой пересел от меня к самому выходу и говорит соседу, но так, чтоб я слыхал:

— В наше время, бывало, человек мылся. А нынче — прыснется и ходит.

Я до дому эти две остановки на площадке простоял. На ветру. Чтоб выветрилось.

Не выветрилось.

Захожу домой. Супруга моя, Клавдия Петровна, из кухни выходит с полотенцем. И — стоп. Замерла. Ноздри у ней задрожали. Полотенце из рук — на пол.

— Так, — говорит тихо. — Так-так-так.

— Клава, — начинаю, — ты не думай...

— Я не думаю, — отвечает она, а сама уж белая. — Я нюхаю. От тебя, Вася, бабой пахнет. Духами. Крепкими. Ты где был?

— В парикмахерской! У Жоржика! Освежался!

— Освежался, — повторяет она, и голос у ней такой, что впору соседей звать. — Тридцать лет живем, ты сроду мылом «Земляничным» пах, а тут вдруг — на́ тебе, «освежался». У Жоржика, значит. А не у Жоржетты какой?

И пошло. И поехало.

Я ей — флакон в свидетели, да флакон-то в парикмахерской остался. Я ей — Жоржика в свидетели, да Жоржик за версту, у него уж закрыто. Соседка Тюлькина в дверь заглянула — «чего у вас?» — да как потянула носом, так все и поняла по-своему и понесла по квартире весть, что Василий-то, тихоня, оказывается, гуляка.

Спал я в ту ночь на кухне. С котом. Кот, и тот от меня к плите отодвинулся.

А наутро пошел я в контору — думал, хоть Голубева из машбюро оценит. Дух-то не выветрился, держался геройски.

Обернулась и Голубева.

— Фу, — сказала Голубева. — Василь Степаныч, вы б поменьше на себя лили. Голова от вас болит.

Вот вам и уважение. Вот вам и директор треста.

Теперь я стригусь у Жоржика по-старому. Обкорнает, обмахнет, за грушу возьмется — а я ему:

— Не надо, Жора. Освеженный я. По самое горло.