Слон, которого не было

Шах мне объявил Валерий Палыч, и объявил зря.

Через три хода я поставила ему мат, а он обиделся так, будто я увела у него не ферзя, а жену. Хотя жены у него нет уже лет двадцать — сбежала, говорят, к крановщику в Ветлугу, и я ее, честно сказать, понимаю. Но это я к слову.

Главное случилось в понедельник.

В нашем шахматном клубе «Ладья» — а это, если кто не знает, две комнаты в подвале хвощевской районной библиотеки, с трубами под потолком и вечным запахом подклеенных корешков, — пропал костяной набор. Тот самый. Резной, желтоватый, из настоящей слоновой кости, который достался клубу от покойного Самсона Григорьевича, перворазрядника и, между нами, единственного мужчины в Хвощевке, умевшего молчать красиво. Набор лежал под стеклом витрины. Любоваться — можно. Трогать — Боже упаси. Играли мы на пластмассовых, щербатых, с королем, у которого крестик отвалился еще при Брежневе.

И вот — витрина пустая.

Стекло на месте. Замочек на месте. А внутри — только бархатная подстилка да светлый прямоугольник пыли, где раньше стояла доска. Будто кто-то аккуратно вынул тридцать две фигуры, доску, и даже след за собой подмел. Почти.

Меня зовут Вера Осиповна. Сорок один год я вдалбливала в хвощевских детей, что из точки А в точку Б быстрее идет тот, кто думает. На пенсии думать стало особенно некогда — то огород, то внучка, то вот клуб. Но голова, знаете, она как старый примус: шипит, коптит, а варит.

Первым закричал Эдуард Яковлевич, наш руководитель.

Мужчина он представительный, в жилетке, с часами на цепочке — хотя какая цепочка, обычная резинка, я видела. Закричал он так, что с труб посыпалась известка:

— Ограбили! Национальное достояние! Вызываю милицию!

— Полицию, — поправила библиотекарша Римма Львовна, не отрываясь от формуляра.

— Тем более!

Милицию, полицию — а кого вызывать-то, когда у нас на весь район один участковый Гена, и тот с утра на свадьбе у племянника. Приедет завтра. Или послезавтра. Или когда теща отпустит.

Подозреваемых набралось, как блох на дачной собаке.

Во-первых, Костя. Мальчишка лет пятнадцати, кандидат в мастера, гордость клуба и сущее наказание. Худой, нахохленный, вечно в наушниках. В понедельник он уходил последним — я сама видела, как он топтался у витрины, разглядывая фигуры через стекло. «Эх, поиграть бы такими», — сказал он тогда мечтательно. А наутро набора нет. Эдуард Яковлевич тыкал в Костю пальцем, как прокурор в кино.

— Он! Больше некому! Молодежь! Ни стыда, ни разряда!

Разряд у Кости как раз был, и повыше, чем у самого Эдуарда Яковлевича, но это я тоже к слову.

Во-вторых, баба Валя, уборщица. Женщина суровая, со шваброй наперевес, как с берданкой. У нее ключ от подвала. Но баба Валя скорее съест этот набор, чем вынесет: она даже окурки с крыльца заметает с таким лицом, будто их оставили лично ей назло.

В-третьих, Валерий Палыч, мой утренний обидчик. Этот — да, этот бы мог. Из вредности. Проиграл партию — утащил набор, чтобы никому не досталось. С него станется.

Я пила чай и думала.

Чай был жидкий, библиотечный, из пакетика, который Римма Львовна заваривала, по-моему, третий раз. Но думается мне лучше всего именно под дрянной чай — привычка учительская, со времен, когда в столовой другого не наливали.

И вот сижу я, гоняю по кругу эту пустую витрину в голове, и что-то меня царапает. Как косточка в компоте.

Стоп.

Я встала и подошла к стеклу вплотную, едва не ткнувшись в него носом (очки я, разумеется, забыла дома — где же им еще быть). Замок целый. Царапин нет. Стекло протерто до скрипа — ни единого отпечатка, хотя мы все тут хватаемся за витрину сто раз на дню. Чистое, как совесть новорожденного. Кто же это так прибрался перед кражей?

А вор, который моет за собой стекло, — это, согласитесь, вор особенный.

И тут я вспомнила.

Недели три назад, на майский турнирчик, я подводила к витрине внучку — показать красоту. И белый слон, тот, что справа, показался мне тогда… не таким. Желтизна не та. Костяная фигура с годами теплеет, становится как топленое молоко, а этот был белесый, холодный, будто мылом натертый. Я еще подумала: старею, цвета путаю. И забыла.

А зря.

Теперь косточка в компоте перестала царапать и легла ровнехонько.

Я пошла искать Эдуарда Яковлевича и нашла его в каморке-кабинете, где он держал протоколы, грамоты и, как выяснилось, много чего еще. Он рылся в шкафу, спиной ко мне, и бормотал под нос. Я кашлянула. Он подпрыгнул, как кот на горячей плите, и захлопнул дверцу — но я успела.

Успела увидеть коробку. Обычную, обувную. А в ней — фигуры. Белые, холодные, пластмассовые слоны, кони, пешки. Целый запасной набор, один в один повторяющий тот, костяной. Только ненастоящий.

— Эдуард Яковлевич, — говорю я ласково, как двоечнику у доски. — А покажите-ка мне вон того слона.

Он побелел. Примерно в цвет своих слонов.

Дальше было некрасиво, и чаю мне никто больше не предложил, так что перескажу коротко.

Никакой кражи не было.

Вернее, кража была, но давняя и своя. Лет пять Эдуард Яковлевич потихоньку таскал из витрины настоящие костяные фигуры — по одной, по две, — продавал заезжим барыгам-антикварам, а на их место ставил пластмассовые копии, крашеные под кость. Клубная касса, видите ли, у него не сходилась. На взносах, на поездках, на «представительских» — а жилетка, часы, то-се. Понемногу так весь набор и ушел в чужие карманы, а в витрине остался муляж.

И все бы ничего, да к областному турниру в Хвощевку собрался приехать оценщик из музея — внести наш «раритет» в каталог. С лупой. С документами. С вопросами.

Вот тут Эдуард Яковлевич и запаниковал. Оценщик сразу бы увидел, что король-то голый — то есть пластмассовый. И тогда наш руководитель провернул последний гамбит: вынес ночью муляж, протер стекло от собственных пальцев и объявил на весь клуб об ограблении. Нет набора — нет и экспертизы. А ограбление — дело полиции, спишут на неизвестных, поищут для виду и забудут. Костю подставить он, кстати, не планировал — просто мальчишка подвернулся под руку, а Эдуард Яковлевич из тех, кто тонет и хватается за любого, даже за ребенка.

Муляж, к слову, лежал у него же, в кабинете, за подшивками «Шахматного вестника» за восьмидесятые. Их отродясь никто не открывал. Он и рассчитывал.

Участковый Гена приехал в среду, отмякший после свадьбы и добрый. Протокол составил, деньги из кассы — те, что еще можно было вернуть, — Эдуард Яковлевич вернул сам, со слезой и обещанием. Руководителем выбрали бабу Валю: она хоть швабру из рук не выпустит, а чужого не возьмет.

Костя теперь играет костяными.

Нет, не теми — на настоящие денег у клуба нет и не будет. Но Самсон Григорьевич, покойник, оказывается, завещал библиотеке еще один набор, попроще, самодельный, который он сам вырезал из кости в молодости. Он пылился в хранилище, в ящике с надписью «макулатура». Я его нашла, когда меня, между прочим, заперли там на два часа — Римма Львовна ушла домой, решив, что подвал пуст, а я как раз лазила за тем ящиком на карачках, уронив при этом стеллаж с подшивками себе на спину. Выла я, честно скажу, громко. Но набор нашла.

Кривоватый он, этот набор. Кони косят, у ферзя корона набекрень. Зато настоящий. И свой.

А Валерию Палычу я на прощание снова поставила мат. Чтоб не думал, что из-за слона я подобрела.