Смета, или Как я с бригадиром Гариком до потолка дорос

Смету мне выдали на бумажке в клеточку. Восемьдесят тысяч. Ровно, без хвостов.

Бригадир Гарик написал цифру фломастером, обвел в кружок и сказал: «Под ключ». Я тогда еще не знал, что «под ключ» — это как «до свадьбы заживет»: обещание неопределенного лица неопределенному лицу на неопределенный срок.

Гарик мне понравился. Есть люди, которым веришь сразу, без документов. Он вошел в квартиру, потрогал стену ладонью — так доктор трогает лоб больного ребенка, — покачал головой и произнес: «Хозяин, тут работы на три недели. Максимум». Слово «максимум» он выговорил с той твердостью, с какой обычно врут.

Первую неделю все шло хорошо. То есть ничего не происходило, но происходило оно бодро.

Потом сняли обои.

Под обоями обнаружилась стена. Я, признаться, на это и рассчитывал. Но Гарик смотрел на нее так, будто под обоями открылась чужая тайна, семейная, нехорошая. Долго молчал. Постучал костяшкой. Еще постучал.

— Хозяин, — сказал он наконец. — Стена дышит.

— В смысле?

— В плохом.

Вот с этого «в плохом» смета и начала свою вторую жизнь.

Оказалось, штукатурку надо сбивать до кирпича. Кирпич, в свою очередь, оказался «уставший» — я и не знал, что кирпич устает, а он, выходит, устает, как я к пятнице. Уставший кирпич требовал грунтовки в три слоя. Грунтовка требовала какой-то сетки. Сетка требовала денег.

— Плюс двенадцать, — сказал Гарик буднично, как объявляют остановку.

Я кивнул. Двенадцать так двенадцать. Человек имеет право на честную работу.

Через день позвонили насчет проводки. Проводка в доме была, как выяснилось, «алюминий шестьдесят восьмого года» — Гарик произнес это тоном археолога, нашедшего в кургане что-то неприличное. По его словам, такая проводка «сама себя поджидает». Я не стал уточнять, чего именно она себя поджидает. Заплатил еще девять.

Потом был пол.

Пол лежал ровно двадцать лет и лежал бы еще двадцать, но Гарик прошелся по нему, и одна доска пискнула. Одна. Тихонько, по-мышиному. И этого писка хватило, чтобы весь пол был приговорен к «выравниванию по маякам». Маяки, доложу я вам, вещь недешевая — притом что видел я их всего два, и оба были похожи на карандаши.

— Гарик, — сказал я осторожно. — У меня по бумажке восемьдесят. А мы уже где-то около ста двадцати.

Гарик посмотрел на меня с тихой печалью. Так смотрит терапевт на пациента, который вычитал болезни в интернете.

— Хозяин, — сказал он. — Смета — это же не приговор. Смета — это, знаешь, как прогноз погоды. Ориентир.

— На бумажке был кружок.

— Кружок был на входе.

Против кружка на входе возразить нечего. Я замолчал.

К середине ремонта — я эту середину вычислил научно, по количеству съеденной штукатурки в легких, — цифра встала намертво на ста шестидесяти. Ровно вдвое. Как в задачнике: из пункта А вышла смета восемьдесят, а в пункт Б пришла смета сто шестьдесят, и спрашивается, где меня по дороге обобрали и, главное, с моего же согласия.

Жена сказала: гони их в шею.

Легко сказать. Гнать в шею человека, который держит в заложниках твою ванную, — это, знаете, не так романтично, как звучит из кухни. У Гарика к тому моменту в квартире стоял его перфоратор, его стремянка и его тапки. Тапки особенно. Тапки означали, что человек тут прописан.

И вот сижу я на табуретке посреди этого лунного пейзажа, считаю в телефоне, и меня осеняет.

— Гарик, — говорю. — А давай так. Ты мне окончательную смету пиши. Финальную. Чтоб под ней и расписаться не стыдно.

Он обрадовался. Взял ту же бумажку в клеточку, тот же фломастер. Долго писал. Считал вслух, загибал пальцы, один палец у него был в цементе и не загибался, что придавало расчетам особую убедительность.

Написал. Обвел в кружок. Протянул.

Сто шестьдесят.

— Вот, — говорит. — Под ключ.

— Гарик, — говорю. — Это ж ровно вдвое от первого кружка.

— Так а я о чем, — отвечает он, и лицо у него делается совершенно ясное, детское. — Первый кружок был приблизительный. А этот — точный.

И тут я понял главное. Понял и успокоился.

Меня обманули не на восемьдесят тысяч. Меня обманули на одно слово. На маленькое, безобидное «под ключ», под которым, если сбить штукатурку, тоже дышит стена. И тоже — в плохом.

Ремонт, кстати, вышел неплохой. Пол не пищит. Стена молчит. Проводка своего часа больше не поджидает.

А бумажку с двумя кружками я себе оставил. Повесил в рамочке в прихожей. Гостям говорю — современное искусство. Инсталляция. Называется «Максимум».

Все верят. Люди вообще охотно верят кружку на входе.