Спи за меня

Костя продавал сон третий месяц и высыпался все хуже.

Логика простая, как мозоль. Общага, стипендия — слезы, за комнату платить надо, репетиторство отвалилось. А тут приложение. «Досып»: регистрируешься спящим, надеваешь на ночь браслет, ложишься — и, пока ты дрыхнешь, твой сон уходит покупателю. Не сам сон. Толк от него. Восстановление — в рекламе это звали красиво, «рекуперация». Клиент не спит вовсе: сидит на работе, за рулем, у постели больного — но чувствует себя так, будто отвалялся восемь часов в санатории. А ты за это получаешь на карту. Почасово. Ночь — как смена грузчика, только лежа.

Красота же.

Мелким шрифтом, само собой, было и другое. Про «остаточный трафик». Четыре процента. Связь-то двусторонняя: ты покупателю — свежесть, а он тебе, обратным ручейком, — то, что у него в голове не улеглось. Недоспанное. Недодуманное. Сны, которых он сам себе не разрешает. Официально это звалось «незначительный сенсорный шум, до 4%». На форуме ветераны писали иначе: «Парни, чужое не отстирывается. Что налипло — то ваше навсегда. Выбирайте клиентов».

Костя не выбирал. Костя брал что дают, кто больше платит.

Клиентов у него перебывало много. Дальнобой перед рейсом покупал — тем позарез, чтоб не заснуть за баранкой. Мамочки с грудными. Студенты в сессию, вахтовики, охранники в ночную. Все брали урывками, по часу-два, и растворялись в статистике, как сахар в чае.

А эта была одна такая.

Ник — «Полночь». Слот всегда один и тот же: с трех до шести. Платила втрое против тарифа, ни разу не торговалась, ни разу не отменила. И Костя, чего греха таить, стал под нее подстраивать всю ночь — лишь бы ее три часа не прозевать. Деньги.

Только с этими деньгами приходило кое-что еще.

Каждую ее ночь Костя видел одно и то же. Не сразу, кусками, но упрямо — как капля точит камень.

Кухня. Не его — чужая, тесная, с клеенкой в вишенку и геранью на подоконнике. За окном — панельки Уктуса; он узнал район по трамвайному кольцу. На гвозде у двери — мужское пальто, драповое, тяжелое, с прожженной сигаретой дыркой на рукаве. Чайник на двоих. Всегда на двоих, хотя за столом — она одна. Старая пластинка шипела, женский голос тянул «напрасные слова». И тоска. Не его тоска — но какая-то настоящая, плотная, будто в грудь ваты набили и утрамбовали.

Костя просыпался в общаге в семь и первые минуты не понимал, где он и почему у него внутри ноет по мужику, которого он в глаза не видел. По какому-то деду в драповом пальто, который курил на той кухне и умер — Костя это откуда-то знал, точно знал, — умер прямо там, у окна с геранью, зимой, и чайник с тех пор все равно ставят на двоих.

Он полез на форум. Написал: как отмыться от клиента, если уже вросло. Ответили то же, что он и так, в общем, понимал. Никак. «Братан, если ты чужую родню во сне хоронишь — поздно. Меняй работу, пока сам себя от них отличаешь».

Костя не поменял.

Он к тому времени уже ждал этих трех часов не из-за денег. Ему… не хватало ее кухни. Стыдно сказать — он там был как дома. Больше дома, чем в общаге, с ее вечным запахом дошираков и чужих носков.

Потом «Полночь» пропала.

Ночь третьего декабря. Костя лег к ее слоту, браслет мигнул зеленым, ждал коннекта — а его нет. «Клиент недоступен». И в четыре, и в пять. Утром в приложении сухая строчка: «Аккаунт „Полночь“ деактивирован». Ни оплаты, ни последней ночи, ничего. Как будто и не было.

И вот тут его накрыло по-настоящему. Не за деньги — по ней. По кухне. По деду в пальто, которого он оплакивал третий месяц как родного.

Потому что теперь выходило вот что. Он, Костя, двадцать один год, третий курс, — единственный на свете, кто помнит ту кухню. Тот чайник на двоих. Ту дырку на рукаве и «напрасные слова». Она — кто б ни была эта «Полночь» — свою бессонницу продала. Спихнула. Откупилась и наконец уснула по-человечески. А память ее мужа осталась у него. Прилипла. Не отстирывается.

Адрес Костя знал. Тоже из снов — он это место помнил лучше дороги в универ.

Нашел дом за два вечера. Трамвайное кольцо, третья панелька, второй подъезд. Герань на третьем этаже. Свет горит.

Он поднялся. Постоял у двери с клеенчатой обивкой в вишенку — он и обивку знал наизусть, пальцами бы нашел. Палец завис над звонком.

А что он ей скажет?

«Здравствуйте, я тот, кто спал за вас. Отдайте мне вашего мужа обратно» — так, что ли? Или наоборот — «не бойтесь, я его не верну, он теперь у меня, я дотащу»?

Он стоял на площадке и держал в себе чужое драповое пальто, чужой чайник, чужого мертвого деда — все, что она сгрузила, лишь бы выспаться. И понимал простую вещь, которой в договоре не было ни крупным шрифтом, ни мелким.

Что кто-то ведь должен это помнить.

Пусть он. Двадцать один год, крепкая спина, голова пока пустая — есть куда селить чужих покойников.

Костя опустил руку. Не позвонил. Развернулся и пошел вниз — тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить. Она там, за дверью, спала. Наконец-то спала.

А он понесет.