Стакан из-под йогурта, или Куда тебя, родной?

Вы вдумайтесь: раньше мусор был просто мусор. Одно ведро. Ты в него — все. И жизнь легка.

Бросил — и свободен. Совесть чиста, руки чисты, ведро полное. Ничего не решаешь. Живешь.

А теперь у меня на кухне стоят четыре бака. Синий, желтый, зеленый и — как его — для органики. И над каждой упаковкой я стою и думаю. Думаю дольше, чем над собственной жизнью. Над жизнью я быстро решил: ну, как-нибудь. А тут — стаканчик из-под йогурта. И начинается.

Он же не чистый. Значит, надо помыть. Я мою стаканчик из-под йогурта теплой водой с моющим средством. Вы поняли? Я трачу воду, за которую плачу, и средство за сто девяносто рублей, чтобы выкинуть стакан за ноль рублей. Экономика космоса.

Помыл. Теперь крышка. Крышка — фольга. Фольга отдельно. Сам стакан — пластик номер... я переворачиваю его, ищу треугольничек. Там цифра. Пять. Пять — это который? Я уже год как ношу очки специально для чтения цифр на донышках. А этикетка? Этикетка бумажная, но на клею. Бумага в макулатуру, а клей? Клей куда, я вас спрашиваю?

Стоп.

Жена кричит из комнаты: «Ты там уснул?» Я не уснул. Я в философском тупике. Я держу тюбик от зубной пасты и понимаю, что он состоит из трех материалов, души и остатков пасты, которые я не смог выдавить, потому что я не жадный, я нормальный.

А пакет? Вы знаете, что бывает пакет, в который нельзя класть пакеты? Я стою с пакетом пакетов. Внутри — двадцать штук. Я их копил. Как порядочный человек. Думал — пригодятся. Не пригодились. И теперь этот пакет пакетов — он что? Он куда? Он между мирами.

И вот приходит четверг. Приезжает машина. Одна. Большая. И грузит все. Синее, желтое, зеленое — в один кузов. Я это видел. Своими глазами, в очках для донышек. Все. Вместе. В один.

Я месяц мыл. Сортировал. Читал треугольнички. Ссорился с фольгой. А оно — в один кузов.

Но я не сдался. Нет. Я теперь мою стаканчик — и знаю, что это бессмысленно. И все равно мою. Потому что раздельный сбор — это же не про мусор. Это про меня. Про то, какой я хороший человек наедине с ведром, когда никто не видит.

Соседка сверху, Тамара из сорок второй, вообще все в один пакет. И спит спокойно. А я лежу и думаю: батарейка. У меня в ящике лежит батарейка. Три года. Пальчиковая. Ее нельзя никуда. Ее надо в специальный контейнер, который в одном магазине, в одном районе, по вторникам. И я туда поеду. Обязательно. На той неделе.

Вру. Не поеду. Она умрет в этом ящике вместе с инструкциями и старыми зарядками. Кладбище хороших намерений — вот что у меня в нижнем ящике.

Вы вдумайтесь: человек дошел до того, что чувствует вину перед стаканчиком. Не перед матерью, не перед страной — перед тарой. Я извиняюсь мысленно перед каждой упаковкой, которую не смог спасти.

И знаете, что я понял, стоя ночью между четырьмя ведрами? Что раньше нас мучила совесть. А теперь — упаковка. И упаковка, между прочим, разлагается пятьсот лет. То есть моя совесть теперь бессмертна. Живет дольше меня. И все помнит.