Стенгазета, или Как я сам себя пропесочил

Стенгазету у нас в отделе никто делать не хотел.

Дело хлопотное, неблагодарное, а главное — бесплатное. Раз в квартал профорг Лихачева обводила отдел скорбным взглядом, и все разом начинали изучать свои бумаги с таким усердием, будто в них была зашифрована судьба пятилетки.

А я поднял руку.

Не то чтобы мне очень хотелось. Просто есть во мне эта пружинка: когда все отводят глаза, взять и сказать — давайте я. Красиво же. Благородно. Лихачева посмотрела на меня, как на добровольца, шагнувшего под трамвай. С уважением и легкой жалостью.

«Ну, Слонимский, — говорит, — вся надежда на вас. Вы же пишете».

Я действительно писал. В том смысле, что раз в год сочинял заметку в районную газету про наш институт, и ее печатали, урезав до трех строк. Но в отделе это считалось литературой. Инженер, который пишет, — фигура. Вроде говорящей лошади.

Газета называлась «За качество». Ватман, гуашь, заголовок красной тушью — все как у людей. И я решил: сделаю не абы что. Сделаю с огоньком.

Вводить я задумал рубрику. «Уголок сатиры». Чтоб не одни надои перевыполненных планов, а живое слово, легкая шпилька, дружеский, так сказать, укол. Про наши же мелкие грешки. Гуманно. С теплотой.

Затея имела успех, какого я не ждал.

Первым прибежал Мурашкин из планового. Бочком, как всегда, и шепотом: «Аркадий Львович, а вы про меня чего не пишете? Я ж вчера отчет на день раньше сдал». Ему, вишь ты, обидно стало — не попал в сатиру. Как будто это доска почета.

Потом явилась машинистка Зоя. Эта, наоборот, просила пощады. «Только про мои опечатки не надо, — говорит, — а то Пал Иваныч опять припомнит». И положила мне на стол мандарин. Взятка. Первая взятка в моей карьере, и та цитрусовая.

Я ходил по институту большим человеком. Со мной здоровались первыми. В курилке уступали место у окна. Начальник соседнего отдела, который меня отродясь не замечал, вдруг стал звать по имени-отчеству и однажды угостил папиросой. Власть, братцы мои, — штука приятная. Даже такая. Нарисованная гуашью на листе ватмана.

И вот тут-то во мне и разыгралось.

Главной мишенью я выбрал опозданий. Явление у нас было повальное. Народ подтягивался к девяти, к половине десятого, а иные — так, будто заходили в институт по пути, из вежливости. И я развернулся.

Нарисовал я человечка. Заспанного, взъерошенного, с портфелем наперевес — бежит, а часы над проходной показывают без четверти десять. Внизу подписал в рифму, сам сочинил, гордился ужасно:

«Кто приходит на работу,
Как к обеду, — раз в субботу,
Тот, товарищ, не жилец
В нашем деле. Вот и все».

Последняя строчка хромала. Но зато от души.

Человечка я нарисовал обобщенного. Нарочно. Чтоб никого не обидеть, а чтоб каждый узнал себя и устыдился. Тонкая работа. Педагогика.

Вывесил я газету в четверг вечером, в коридоре у лифта, на самом видном месте. Полюбовался. Красиво вышло. Заголовок горит, надои цветут, а в углу — мой человечек бежит и опаздывает на веки вечные.

Пошел домой окрыленный.

А дома, братцы мои, случилась беда простая и вечная, как мир. Будильник.

То ли я его с вечера не завел, увлекшись рифмой, то ли завел, да он в отместку за что-то смолчал — не знаю. Проснулся я от солнца. Солнце било в окно нагло, по-хозяйски, как оно бьет только тогда, когда ты безнадежно проспал.

Часы показывали без десяти десять.

Дальше — как в тумане. Штаны. Рубашка на голое тело, галстук в карман. Портфель. Трамвай, который, разумеется, ушел перед носом — они это чувствуют. Бег. Одышка. Проходная.

Влетаю я в институт — взъерошенный, заспанный, портфель наперевес — и на всем ходу торможу у лифта.

Потому что у лифта — толпа.

Весь отдел. И плановый. И машинистки. И Пал Иваныч. Стоят и смотрят. Не на меня. На газету. А потом — на меня. А потом опять на газету. И обратно.

Я проследил за их взглядами.

Человечек на ватмане бежал, взъерошенный, с портфелем наперевес, а часы над ним показывали без четверти десять. И я стоял под ним — взъерошенный, с портфелем наперевес. Без десяти.

Живая иллюстрация к собственной сатире.

Тишина стояла торжественная. Мурашкин первым не выдержал — хрюкнул. За ним пошло. Смеялись хорошо, от души, без злобы — а это, братцы мои, обиднее всего.

Пал Иваныч подошел, посмотрел на человечка, посмотрел на меня. Долго. Потом крякнул и говорит:

«А что, Слонимский. Похоже. Талант».

Рубрику «Уголок сатиры» с той поры я закрыл. По собственному, можно сказать, желанию.

А человечка того из газеты вырезать не дали. Пал Иваныч лично распорядился оставить. Для, как он выразился, воспитательной работы.

Так я и провисел в коридоре у лифта до самого Нового года. Наглядным пособием. Единственный, между прочим, случай в моей жизни, когда сатира попала точно в цель.

В меня.