Термос, или Как я всей конторе двадцать четыре часа тепло держал

Передовым человеком я, братцы мои, сроду не был и не рвался. Другой лезет вперед, пихается, локтями работает, как веслом, — а я смирный. Мне бы угол у батареи да чтоб не трогали.

И на тебе — прогремел. На всю контору. На одном термосе.

Купил я его, прямо скажем, сдуру. Шел мимо универмага, а в окне — он. Немецкий. Блестит. И барышня на боку с чашкой, до того довольная, будто ей не чаю налили, а наследство. А под барышней подпись: «Сохраняет тепло двадцать четыре часа».

Двадцать четыре.

Я, братцы, умножать уважаю. Стою и считаю. Это ж, думаю, налил утром кипятку — и целые сутки при нем, как барин. Хоть ночью встань, хоть на рассвете — а он тебя ждет, горяченький. Четыре рубля восемьдесят. Отдал не торгуясь.

Дома жена глянула, губы в ниточку. «Опять, — говорит, — железку приволок. Нам кастрюлю надо, у которой дно, а ты...» А я ей — про двадцать четыре часа. С выражением. Она ничего не ответила, повернулась к примусу, и спина у нее была такая, знаете, несогласная. Ну и леший с ней.

Наутро понес на службу. Служил я тогда в «Жилсоюзе», стол расчетный, оклад девяносто четыре рубля, окно во двор, во дворе — поленница и кот. Народ у нас сидел ехидный, подобрался один к одному, как огурцы в банке.

И главный огурец — Пал Палыч, старший счетовод. Сухонький такой, в нарукавниках, и всю жизнь он во всем сомневался. Ему скажи, что на улице дождь, — он в окно поглядит, руку выставит, помокнет и только тогда поверит. Да и то неохотно.

Поставил я термос на стол. Любуйтесь.

Зоя, машинистка, та сразу: ах, красота, барышня-то как живая. А Пал Палыч носом повел. Снял очки, протер, надел. Прочел подпись. И усмехнулся — тихо, подло, в усы.

— Двадцать четыре часа, — говорит. — Немцы, они приврут — недорого возьмут. Вот помяните: к обеду уже тепленький будет. Как слеза.

Я аж привстал.

Нет, братцы, вы поймите. Человек я смирный. Но есть вещи, за которые смирный человек встает с табурета. Оскорбили ведь. И меня, и барышню, и немецкую, можно сказать, инженерную мысль — все одним плевком.

— Двадцать четыре, — говорю, — Пал Палыч. Как в аптеке.

— А спорим?

И пошло. Слово за слово — ударили по рукам. На три рубля. Зоя разнимала, за ладони хватала, а сама рада — событие. Весь стол сбежался, даже из планового отдела заглянули, носами в дверь.

Порешили так. Завтра ровно в девять утра я при всем честном народе наливаю кипяток. Запечатываю. Ставлю термос на шкаф, на самый верх, на виду у всего коллектива. А послезавтра, тоже ровно в девять, вскрываем. Коллективно. И если кипяток — Пал Палыч платит. А если спитой — тогда уж я.

Кипяток грели на том же примусе, в приемной. Налил я его торжественно, при свидетелях, крышку завернул — до скрипа, до хруста, аж пальцы побелели. Вознес на шкаф. И жить стало — не продохнуть.

Целые сутки, братцы. Я на этот шкаф глядел, как кот на сметану. Цифры в ведомости пляшут, Пал Палыч что-то шелестит под руку, а я — на шкаф. И он там стоит. Молчит. Тепло держит.

Ночью дома я тоже, признаться, думал про него. Лежу. Жена дышит. А я думаю: держит ли? Держит, конечно. Немец. Он врать не станет — у него на боку барышня смеется.

Наутро контора собралась, как на премьеру. Даже уборщица Клавдия пришла с ведром и встала у двери, будто ее тоже касается. Пал Палыч достал часы — свои, карманные, на цепочке — и держал на отлете, строгий, как судья.

Девять.

Сняли термос со шкафа. Понесли на руках, бережно, будто дите. Поставили на середину стола. Тишина. Клавдия даже ведро опустила.

Берусь за крышку.

И тут — ладони опять вспотели, как тогда. Кручу. Пар, думаю, сейчас повалит, Пал Палыч ошпарится носом, и — три рубля в карман, и слава.

Открутил.

Никакого пара. Сунул палец. И палец мне честно доложил всю правду: тепленький. Чуть живой. Как водичка из-под крана в июле. Как чай, который забыли выпить еще при царе.

Контора выдохнула. Пал Палыч защелкнул часы — звонко, как точку поставил.

— Что и требовалось, — говорит.

Я стою красный. Трясу термос — а ну, думаю, оживет. И тут он мне в ответ: бряк. Брякнуло внутри. Нехорошо так, стеклянно. Колба, стало быть, лопнула — та самая, нутряная.

— Это он! — кричу. — Пал Палыч его вчера тряс! Я видел — брал со шкафа, тряс! Оттого и не держит!

А мне контора: полно, мол, не держит и не держит, плати. И я заплатил. Три рубля, зелененькими, в сухую Пал Палычеву ладошку. Он их сложил вдвое и в нарукавник упрятал, аспид.

Пришел домой чернее тучи. Говорю жене: соврал немец. На весь свет соврал, и я из-за него три рубля как в прорубь.

А жена спокойно так, от примуса:

— Чего соврал. Не соврал твой немец. Я ночью-то вставала, попить захотелось, — отвернула твою бутыль, глотнула. Знатный был кипяток. Аж губы ошпарила. Я, правда, крышку назад вроде не довернула. Тебе бы и сказать, да ты спал, лицо довольное.

Вот и весь сказ, братцы мои.

Держал он тепло. Держал, сукин сын, — все двадцать четыре часа держал бы, кабы не моя Нюра да ее жажда. Только доказать теперь нечем. Колба внутри дребезжит, Пал Палыч при трех рублях, а я один на всю контору стою за немца горой. Один против всех.

Потому что знаю.

1x
Загрузка комментариев...
Loading related items...

"Писать — значит думать. Хорошо писать — значит ясно думать." — Айзек Азимов