Три удара в дверь

Резо жил по часам — в самом прямом смысле. Квартира его в старом Тбилиси была битком набита временем: настенные и каминные, напольные и карманные, ходики, будильники, куранты. Они тикали, шуршали, вздыхали на разные голоса, и каждые полчаса вся эта орава принималась бить кто в лес, кто по дрова, а Резо сидел посреди разноголосья и жмурился от удовольствия. Тишину терпеть не мог. В тишине слишком хорошо слышно, как ты сам понемногу останавливаешься.

Жил он в Сололаки, в том Тбилиси, который туристам показывают, да не всякий турист умеет разглядеть. Резные деревянные балконы висят над узкими улочками так близко, что соседки через мостовую передают друг другу соль. Платаны роняют широкий сухой лист. Над городом — крепость Нарикала, серая, древняя, а внизу, у реки, серные бани, от которых тянет теплым духом тухлого яйца и вечности разом. По утрам весь квартал пахнет кофе и мокрым камнем. Резо спускался к Куре по кривым ступенькам, здоровался с пекарем, который совал ему горячий шоти прямо из тандыра, и говорил, что часовщик, мол, единственный в городе человек, который никогда не опаздывает.

Кофе он варил на джезве, густой, с пенкой, тремя глотками. На гвозде у окна висела чурчхела — сам вязал по осени, из орехов и виноградного сока, любил откусывать по чуть-чуть, когда работа шла тонкая. А тоньше всего шла работа с его любимцем — карманным «Мозером», серебро потемнело, а ход остался тихий, ровный, честный. Резо носил его в жилетном кармане и время от времени доставал просто послушать. «Вот, — говорил, — как надо жить. Ровно. Без спешки. Тик. Так».

Резо был стар и помнил многое.

Помнил, между прочим, Москву — конец пятидесятых, начало шестидесятых, когда был там подмастерьем у одного часовщика на Сретенке. И помнил, как весь город тогда вдруг перестал открывать двери. Ходил слух — да не слух, правда, в газетах писали осторожно, а по кухням громко, — что появился человек. Приличный, вежливый, средь бела дня. Стучал в квартиру, показывал книжечку: проверка газа, не беспокойтесь. Открывали ему старики да дети, кто днем дома. А у него в аккуратном чемоданчике лежал топорик. Резо тогда был молод и запомнил на всю жизнь одно: страшнее всего не ночь. Страшнее всего — вежливый стук в дверь в три часа пополудни, когда за окном солнце и во дворе играют дети.

Все это было давно и далеко. И вот весной восемьдесят восьмого доползло эхо.

По Сололаки пошел шепоток. Будто ходит кто-то днем по домам. Стучит, называется газовой службой. И будто на улице Бетлеми пропала старушка, а на соседней — не вернулся с обеда мальчик. Милиция говорила: ерунда, не выдумывайте. А замки в квартале в тот месяц врезали новые — все разом.

Резо слушал эти разговоры, и внутри, под ребрами, шевелился знакомый холодок. Тот самый, московский, полувековой давности.

В тот день сосед сверху, студент, вернулся из кино и на весь двор крутил кассету — тогда все были помешаны на одном фильме. Через открытое окно, поверх тиканья часов, лился негромкий голос:

«Под небом голубым есть город золотой
С прозрачными воротами и яркою звездой.
А в городе том сад — все травы да цветы,
Гуляют там животные невиданной красы...»

Резо сидел за верстаком с лупой в глазу и собирал разобранного «Мозера». Часы по стенам показывали без десяти три.

И тогда в дверь постучали. Три раза. Ровно, вежливо, костяшками.

— Газовая служба! — раздался за дверью голос. Приятный. Спокойный. — Проверка. Утечку ищем по стояку, откройте, пожалуйста.

Резо замер. Лупа выпала из глаза, стукнула о верстак.

Он знал газовщика. Валико, толстый добродушный Валико, который приходил раз в год, всегда в конце месяца, всегда сперва звонил в квартиру снизу к дворничихе. И никогда — тремя короткими ударами костяшек. И проверку по кварталу назначали на утро, а не на без десяти три.

— Одну минуту, — сказал Резо, стараясь, чтоб голос не дрожал. — Ключ ищу.

За дверью помолчали. Потом тот же голос, все такой же ровный, добавил — уже чуть тише, чуть ближе, будто человек прижался губами к самой щели:

— Вы не спешите, отец. Я подожду. Я умею ждать.

Резо на цыпочках подошел к двери. Глянул в глазок.

На площадке, в скупом свете лестничного окна, стоял человек. Обыкновенный. В сером плаще, при шляпе, лицо доброе, домашнее, какое бывает у соседа, у сослуживца, у кого угодно. В руке — небольшой чемоданчик. Аккуратный. Темный. Как раз такой, чтобы поместился неспешный, вежливый топорик.

Человек смотрел прямо в глазок. Будто видел Резо насквозь. И улыбался.

А потом сделал то, от чего у старого часовщика остановилось сердце — на один удар, на один тик его любимого «Мозера».

Он поднял руку и посмотрел на свои наручные часы. Терпеливо. Как человек, у которого впереди целый день и вся жизнь того, кто за дверью.

— Без пяти три, — сказал он ласково, глядя в глазок. — Открывайте, отец. Пора.

Часы по всем стенам квартиры разом качнулись к трем.

...Дальше в том доме на Сололаки рассказывают по-разному. Кто говорит — Резо не открыл, просидел за цепочкой до темноты, а человек в сером стоял на площадке еще час, слушал, как за дверью тикают часы, и ушел, только когда во двор вернулись мужчины. Кто говорит другое, и от этого другого в квартале до сих пор не любят стучать соседям костяшками — звонят или зовут по имени.

А часы Резо, все до единой, с того дня стали чуть спешить. На пять минут. Будто торопятся прожить, пока в дверь не постучали три раза.