Циклон, или Как мы в редакции погоду не поделили

В нашей курилке спорить о погоде считалось делом почтенным. Разговоры о зарплате начальство не поощряло, о политике — тем более. Оставалась погода. Через нее, как через щель в заборе, пролезало все остальное.

Началось с рубля.

Радио в отделе писем прохрипело, что на город идет циклон. Фотокорреспондент Бунчиков затянулся «Беломором» и сообщил, что к шести вечера будет дождь. Уверенно. Как человек, у которого на дожди личный договор.

— Не будет, — сказал корректор Гринберг.

Гринбергу было под семьдесят. Он пережил четыре главных редактора и одну реорганизацию, после которой из газеты «Знамя труда» едва не вышло «Заря коммунизма». Небу он не верил принципиально.

— Как это не будет? Радио сказало — циклон.

— Радио и про урожай много чего говорило.

Бунчиков положил на подоконник рубль. Гринберг, помедлив, накрыл его своим. Два рубля легли рядом, как два спорщика, — молча и с достоинством.

Я сидел в углу и делал вид, что правлю подпись под снимком. На самом деле я наблюдал. Наблюдать в нашей редакции было выгоднее, чем работать.

— Ты, Бунчиков, всю жизнь дождя ждешь, — сказал Гринберг. — В пятьдесят восьмом ждал. И сейчас ждешь.

Это был удар ниже пояса. В пятьдесят восьмом Бунчиков не снял приезд знаменитого летчика — ждал, пока тот повернется в профиль, для красоты. Летчик так и не повернулся. Улетел. Снимок в номер дали чужой, из ТАСС.

— Зато я ждал стоящего кадра, — сказал Бунчиков. — А не щелкал что попало.

— И дождался. Пенсии.

Тут бы, казалось, и остановиться. Но погода — предмет коварный. Начинаешь с осадков, а заканчиваешь смыслом жизни.

— Ты, Гринберг, всегда все наперекор, — завелся Бунчиков. — Тебе весь мир говорит «дождь», а ты — «сушь». Оттого тебя из трех газет и попросили.

— Из четырех, — уточнил Гринберг. Он гордился этой цифрой, как орденом. — Меня просили, потому что я запятые ставил там, где правда, а не там, где велели.

— И где теперь твоя правда?

— Тут. — Гринберг постучал себя по лбу. — А твоя красота где? В архиве? В коробочке?

В курилке стало тихо. За окном небо действительно темнело — как-то без предупреждения, по-хамски. Форточка была открыта. Оттуда тянуло сентябрьской сыростью и чужой котлетой из столовой.

Они спорили уже не о дожде. Они делили прожитое.

Бунчиков доказывал, что жил правильно — терпеливо, с расчетом, ждал своего часа. Гринберг доказывал, что жил честнее — не ждал ничего, а брал что есть и называл вещи как видел. Один тридцать лет наводил резкость. Другой тридцать лет спорил с начальством. Оба, если разобраться, сидели теперь в одной курилке, на одних стульях, под одной лампочкой в сорок ватт.

Про рубли забыли оба.

А зря.

Потому что в разгар их философии в форточку ворвался тот самый циклон, о котором предупреждало радио. Ворвался нахально, одним порывом. Хлопнул дверью. Разметал по полу гранки. И сдул с подоконника оба рубля — легко, будто это были не деньги, а осенние листья.

Один рубль улетел в форточку. Второй закатился под шкаф, куда с сорок девятого года не заглядывала даже уборщица тетя Шура.

Мы бросились смотреть в окно.

Внизу, во дворе, по асфальту застучали первые капли. Потом ударил ливень — стеной, с пузырями в лужах. Настоящий. Обещанный.

— Мой дождь, — тихо сказал Бунчиков.

— А деньги-то тю-тю, — сказал Гринберг. — И твой рубль, и мой.

Они постояли рядом у окна. Два старика, два спорщика, помирившиеся на общем убытке. Дождь смыл их правоту начисто — вместе с двумя рублями.

А я в тот вечер вышел из редакции без зонта.

Потому что, честно скажу, третий рубль — тот, что закатился под шкаф, — я потом достал. Линейкой. И зонт покупать не стал: зачем, если и так все ясно про эту жизнь.

Правым в нашем споре о погоде, как всегда, оказался тот, кто молча наблюдал.