Тяжелого не берет

«Тяжелого не берет.»

Это первое, что говорят ребенку. Раньше имени, раньше «горячо», раньше «не подходи к чужой собаке». Тяжелого не берет — значит, ходи с грузом. Спи с грузом под лопаткой. Живи пришитым к земле, как пуговица к рубахе.

У Усти на поясе висели две гири. Свинец, залитый в консервные банки, по четыре фунта каждая, обмотанные ошметком автомобильной камеры, чтоб не сбивали бедра в кровь. Еще мешочек дроби за пазухой. Еще две подковы, нашитые изнутри на полы ватника. На хуторе ее звали тяжелой, и обиды в этом не было — одно уважение. Тяжелый живет долго.

Легких Тяга брала.

Поле называлось Черное. Раньше тут был то ли совхоз, то ли аэродром при совхозе — кто теперь разберет. Ровно, как по линейке. От лесополосы до лесополосы — версты четыре голой земли, заросшей ковылем, и ковыль этот в тихий полдень вдруг ложился весь разом, будто кто провел по нему гигантской ладонью. Ложился — а потом вставал стоймя, прядями, косами, тянулся вверх. И все, что на нем лежало, тоже тянулось вверх.

Так приходила Тяга.

Устя помнила, как это началось. Ей было десять. Четырнадцать зим назад. Отец стоял посреди двора, сматывал шланг, и вдруг шланг у него из рук пополз в небо — сам, зеленой змеей. Отец засмеялся. Через неделю смеяться перестали. К осени на хуторе выучили новые слова: столб встал, трава легла, тянет. И старое слово «погожий» вывернулось наизнанку. Погожий, ясный, безветренный день — это теперь смерть. Это день, когда над разогретым полем воздух встает столбом и сосет вверх с такой силой, что уносит стог, теленка, человека. Поднимет на версту и бросит.

Молятся теперь о тучах. О ветре. Ветер мешает Тяге собраться — рвет столб, пока тот не окреп. В ненастье ходят свободно, в ненастье праздник. А в ясь — сиди в яме, в балке, в лесу, за стеной. Там, где небу тебя не достать.

Но жить-то надо. И через Черное поле — тоже надо.

Для того и повод.

Повод — это трос. Стальной, снятый со старых ЛЭП, протянутый низко над землей от лесополосы до лесополосы, прихваченный к рельсовым кольям, вбитым по самую шляпку. По нему ходят. Цепляешься карабином за пояс, вешаешь гири, идешь, перехватывая руку за руку. Если потянет — ты пристегнут. Трос держит. Повод держит. Главное — не отцепляться на ровном. Никогда. Ни на миг.

Устя водила по поводу. Это было ее ремесло — провожатая. Переправить человека с грузом, с товаром, с больным через четыре версты пустоты в правильный час: по росе, покуда солнце низко и поле еще не раскалилось, либо вечером, когда остыло. Платили ей веревкой, свинцом, карабинами. Иногда дробью. Один раз — настоящим альпинистским спусковым устройством, за которое она удавилась бы, да не пришлось.

Прохор пришел в неурочный час.

Солнце стояло высоко, небо было вымытое, пустое, страшное. Он шел не по-людски — не вдоль балки, пригибаясь, а напрямик, через край поля, с девчонкой на руках. Дурак. Счастливый дурак, которого еще не взяло.

— Переведи, — сказал он, и голос у него сел. — На Эльтонский хутор. К Сове.

Сова — знахарка. За полем, у соленого озера.

Девочке было лет шесть. Горела. Нютой звали. Устя тронула лоб — под ладонью печка, сухой жар, и дыхание частое-частое, как у пойманной птахи. Водянка грудная, не иначе; такую Сова, может, и вытянет травами, а на хуторе — закопают.

— До вечера ждать, — сказала Устя. — Сейчас не ходят. Небо видишь?

— До вечера она сгорит.

Он не кричал. Хуже. Сказал тихо, как про уже решенное.

Устя поглядела на поле. На ковыль. Ковыль стоял смирно — пока. Но воздух над дальней лесополосой уже дрожал, плавился, и там, у Эльтонской стороны, медленно поднимался первый пыльный столбик. Пробный. Поле прогревалось. Через час встанут настоящие.

— Чужого не берут провожатые в такой час, — сказала она. — Правило такое. Свое держи, чужого не хватай. А то вместо одного двое в небе.

— Я заплачу.

— Нечем тут платить.

И все же.

Она смотрела на эту Нюту, на ее склеенные жаром ресницы, на кулачок, зажавший край отцовской рубахи — крепко, будто это он ее держит, а не наоборот. И в груди у Усти что-то повернулось — не екнуло, не защемило, а именно повернулось, тяжело, как жернов.

— Гири есть? — спросила она.

— Откуда.

— Значит, на моих пойдем.

Она навесила на Прохора свой запасной пояс со свинцом, отдала мешок дроби. Себе оставила две банки да подковы в полах. Нюту велела привязать отцу на грудь, туго, в четыре оборота вожжей, лицом к нему. Маленькую не удержишь гирями — маленькую держат телом взрослого. Своим весом накрой, как наседка.

Пристегнулись к поводу. Пошли.

Первую версту — молча. Трос подрагивал в руках, теплый, живой. Ковыль шелестел по сапогам. Устя считала столбы — вдали их уже было три, они бродили по дальнему краю, как пьяные, то гасли, то вставали выше. Еще далеко. Еще можно.

На второй версте пахнуло.

Пыль — и будто грозой, хотя грозы нет и не будет. Этот запах Устя знала лучше запаха хлеба. Она остановилась, вцепилась в трос обеими руками, крикнула Прохору в спину одно слово:

— Легла!

Ковыль лег.

Весь, разом, на полверсты окрест — приник к земле, как перед поклоном. И стало тихо. Та самая тишина, от которой закладывает уши; тишина, в которой слышно, как в банке пересыпается свинцовая дробь.

Потом поле вздохнуло.

Воздух пошел вверх — не ветер, не порыв, а ровная, бездонная, засасывающая тяга снизу в небо, как в печную трубу, только труба эта — весь мир. Полы ватника рванулись кверху. Косы ковыля встали дыбом и поползли ввысь, рассыпаясь в пыль. Устю приподняло — на вершок, на два — и свинец на поясе стал невесомым, и подковы в полах, и она сама.

Трос держал.

Она висела на нем, вцепившись, и чувствовала, как ее тянет, выпрямляет, вытягивает в струнку — туда, вверх, в это чистое проклятое небо. Терпимо. С гирями терпимо. Она удержится.

А вот Прохора — повело.

Дробь и запасной свинец на нем были, да мало. А на груди — Нюта, легкая, пустая от болезни. Девочку потянуло первой. Устя увидела, как вожжи на спине отца натянулись, как Нютина голова запрокинулась к небу, как сам Прохор пошел вверх, отрываясь, и карабин его заскрежетал по тросу, и руки — руки у отца разжались, потому что держал он дитя, а не повод.

Два удара сердца.

Устя не думала. На думанье времени Тяга не дает. Она сдернула с себя обе гири — последние, свои, — и, подтянувшись к Прохору по тросу, навесила их на вожжи. На девочку. Весь свой вес, все, чем держалась за землю, — чужому ребенку.

И пристегнула Нютин поясок к тросу. Прямо к поводу. Намертво.

Девочка осела вниз, прижалась к отцу, свинец потянул ее к земле — спасенную, пришитую.

А Устю взяло.

Без гирь, в одном ватнике с подковами, она весила как раз столько, сколько Тяга любит. Карабин на ее поясе лопнул — старый был, усталый. И поле отпустило землю из-под ее ног.

Последнее, что она запомнила внятно, — Нютин кулачок. Все так же сжатый. Держит.

Потом было небо, очень близко и очень холодно, и поле далеко внизу, рыжее, с тонкой ниткой повода поперек, с двумя точками на нитке. Двое. Не трое. Как и полагается.

Бросило ее в дальнюю лесополосу. Старые вязы приняли — обломали ей ноги, ребра, выбили дух, но приняли. Лес затем и сажали когда-то вдоль полей, от суховея; теперь он ловит людей.

Нашли ее утром. В ненастье — к ночи натянуло туч, пошел дождь, Тяга улеглась, и Прохор с хутора пришел по размокшему полю уже без повода, свободно, и нес ее на себе четыре версты.

Нога не срослась как надо. По поводу Устя больше не ходит — какая из нее теперь провожатая, на костыле. Сидит у соленого озера, вяжет карабины на поясах, плетет кожу на свинец. Учит.

А Нюту Сова вытянула. Отпоила. Девчонка выросла — тонкая, легкая, и Устя все боялась за нее: легких берет. Да только Нюта с десяти лет носит две гири в банках и мешок дроби за пазухой, и подковы в полах, и чужих водит через Черное поле в правильный час. Тяжелая стала. Самая тяжелая на хуторе.

Тяжелого не берет.

Вот и держись за землю, девочка. Крепко держись. А если уж придется выбирать, кого — себя или чужого, — выбирай так, чтоб потом не стыдно было глядеть в это чистое, вымытое, ненасытное небо.

Устя выбрала. И не жалеет.

Почти.